Веранда в лесу полностью

Кровать, вероятно, будет приподнята над площадкой, являющей в нашем воображении дом, двор, берег моря и прочее. В том, что старая, но крепкая деревянная кровать, залосненная до тусклости, до блеска, возвышается точно башня какой-то крепости, нет особых намеков. «Вознесение» кровати, я надеюсь, потеснит скучный и надоевший быт. Ремарки о костюмах определяют дух, но не букву, костюмы могут быть нейтральными. По ходу дела мы, вероятно, услышим оркестр, который вначале исполнит громкий военный марш с трубами и литаврами. Затем выйдет  Ш е с т е р н и к о в, затем  П а в е л, и первый не будет знать, что за ним следует второй. Павел, юный гигант, остановится, следя за Шестерниковым, не сводя молящих глаз. Шестерников, в грубых ботинках, в военных брюках навыпуск, в клетчатой рубахе с подвернутыми рукавами, дойдет до края. Павла для него по-прежнему как бы не существует. Он помедлит задумчиво и начнет воспоминания сдержанно, с горечью.

Ш е с т е р н и к о в. Семья Мюселькеевых тут жила, на Байкале, в ста километрах. Им нужен был курорт. Необходимость такая серьезная, что покинули насиженное место в один миг. Курорт этот здесь вот у нас, неподалеку, на краю Давши. В старой избушке, у леса. Пар висит над избушкой, дверь обита железом. Войдешь — и озерко у ног. Лежать в воде приятно, не замечаешь гнилых стен, и чахлых грибов на бревнах, и птичьего дерьма. Птицы все загадили, все щели. Бывает, на водопой и на купанье слетаются сотни, потом вдруг все исчезнут надолго, это странно, я слежу. Я их кольцую, иногда вскрываю, они молчат. Фамилия моя Шестерников, но профессии я естественник, как говорили прежде — натуралист, это между прочим.

Обращает внимание на Павла, но тут же словно забывает о нем и продолжает.

С птицами многое связано в этой истории. Я в ней годы копался, как часовщик, по причинам, в общем, сугубо личным, хотел понять, но вспоминаю не о себе, о другом. Звали его Савелием. Просто, думаю, пробил час этого человека. Праведником не назову, да и не был он праведником. В этом вы сами разберетесь. Словом, один из тех, кого, благодетельствуя, назвали однажды винтиками государства, а был он, если смотреть без слепоты, высоконравственным гражданином.

Снова военные трубы гремят. Оркестр громко играет «Синенький скромный платочек».

До самых последних дней звучали в сердце Савелия эти мелодии военных лет. Их пели тогда на площадях и на семейных праздниках, и не стеснялись слез. Мы в те годы не думали отдельно о нравственности. Нам казалось, достаточно того, что нравственны цели. Время романтики строек, оглушительное счастье победы! Это позже, много позже забеспокоились о душе, о порядочности, о справедливости и начали усердно слушать лекции «О любви и дружбе», но эта школа оказалась посложнее других. Уже построена была Иркутская ГЭС, уже неподалеку, в пятистах километрах, строилась Братская. (Чуть помолчав, спокойно показывает.) На этой кровати родился Павел. На этой кровати искала свое счастье Елена Никаноровна, перевозила из поселка в поселочек. Можно сказать, кровать объехала часть азиатских районов страны. (Чуть помолчав.) На этой кровати, когда ушла у него почва из-под ног, умер Савелий. (Снова замечает Павла — и теперь изумленно, почти враждебно направляется к нему.) Кто вы такой? Как вы сюда попали?

П а в е л. На лодке приплыл. Мать у меня заболела.

Ш е с т е р н и к о в (недобро, догадавшись). Источник нужен.

П а в е л (кивает и добавляет). Срочно.

Ш е с т е р н и к о в. Кто сказал вам, что наш источник поможет?

П а в е л. Дядя Савелий.

Ш е с т е р н и к о в. Не понял, простите. Кто?

П а в е л. Дядя Савелий.

Ш е с т е р н и к о в. Кто такой? Он медик?

Павел смотрит вдаль и молчит.

Почему же молчите? Кто он, этот дядя Савелий?

П а в е л. Мой последний отец.