С а в е л и й. Я хотел спросить: у тебя что-нибудь было с этим мужиком, с кузнецом этим?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Я вижу, у тебя совсем ум за разум заходит! Он же мне совсем незнакомый человек, тот кузнец! И ты был каждую минуту рядом. Как у тебя язык поворачивается?
С а в е л и й (рассмеявшись тихо). Все позабыла, Лёля! Я же потом ушел, хотел случаем воспользоваться. Помнишь, на охоту пошел? Сутки ходил. Козу притащил, мы из той козы похлебку варили и домой мяса принесли. А я ровно сутки отсутствовал.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Про мясо помню, а что уходил, этого, по-моему, не было.
С а в е л и й. Было, Лёля, было!
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Значит, подозреваешь меня, Савелий?
С а в е л и й. Да не подозреваю вовсе. Я тогда ничо не заметил, а потом почему-то подумал. Ну, раз сердишься, давай спать.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Дурачок! Все у нас с тобой хорошо.
Он закрыл глаза, открыл, смотрит в потолок. Оркестр играет победу. Он слушает внимательно. Она встала, оделась, спускается вниз, уходит в глубину. Свет переходит в кухню. Она приносит швейную машинку, ставит, начинает шить белую рубаху. Оркестр умолк. Из тьмы на край площадки выходит Ш е с т е р н и к о в, смотрит на нее. Она встает, прикладывает эту длинную, похожую на саван, белую рубаху к себе, поворачивается, словно смотрится в зеркало, примеряя длину. Шестерников опустился на табурет. В кухню входят К е х а и Ч у п и к о в. Приносят бутылку, садятся у стола. Смотрят друг на друга.
Ш е с т е р н и к о в (негромко, спокойно, печально). Савелию в эту ночь сон пришел. Будто в Давшу приехала милиция на мотоциклах. Не меньше взвода. Закуржавели, замерзли. Искали злостных алиментщиков на побережьях. И все милиционеры походили на коменданта Кеху. Все как один. Савелий их предупредил, что алиментщиков расстреливать будет лично сам, затем повел в источник греться. Он мне рассказывал смущенно: они разделись догола, он их помыл. Они пригнали грузовик. Уселись Неля, Оксана и он, Савелий. Сон вещий. Наутро поехали за поросятами. (Показывает.) А вечером эти двое пришли к ней. Она гнала, они не слушались.
К е х а и Ч у п и к о в наливают. Шестерников в тени.
Ч у п и к о в. Дай грибочков солененьких.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Не дам.
К е х а (смеется). Шел бы спать. Совсем косой! Отдохни!
Ч у п и к о в. Я москвич! Мне б денег на дорогу… Там народ особый. Мастеровые люди. У всех товарищеские отношения. Я вот на раскладушке отдохну. (Уходит в глубину.)
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (смотрит вслед ему). Уйди, Иннокентий.
К е х а. Ты чо — боишься меня?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Боюсь, не боюсь, а ступай.
К е х а. У меня сидели, я дочку уложил, шуметь нельзя.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Уведи его и сам уходи.
К е х а. Выпей со мной. Как друга прошу. Грустно мне! Ты ж моя сотрудница, такой фундамент отгрохали, уважь меня.
Она берет стакан. Пригубив, ставит на стол.
Не уважаешь, выходит?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Уважаю. (Крикнула.) Уйди! Спать хочу.
Посмотрев на нее внимательно, Кеха идет в глубину. Она встает, прибирает шитье. Кеха возвращается.
К е х а. Упал Петро. Мертвый лежит. Не сдвинешь!
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Пусть лежит. Уходи, кому сказано?
Он под ее взглядом хватает бутылку со стола и, рассмеявшись, уходит. Свет меркнет, освещается кровать. Елена Никаноровна идет наверх, ищет лекарство, пьет. Начинает раздеваться. На кухне что-то со стуком падает.
(Замирает, садится на кровать полуодетая. Громко.) Ты чо там бродишь, Петро?!
К ней поднимается К е х а. Стоит, смотрит на нее.
(Испугавшись.) Ты зачем?
Он подходит. Сел рядом. Сидит сгорбившись.
(Сердито.) Зачем пришел?
К е х а (тихо). Поговорить.
