Он уходит. Грузовик утих. Она накрывает стол, прислушиваясь. В кухню входит С а в е л и й. Стоит, устало держит корзинку. В корзинке хрюкает поросенок.
С а в е л и й (что-то почувствовав). Не заболела, Лёля?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Здоровая. Садись за стол.
С а в е л и й (недоверчиво изучая ее). Не спала, что ли?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Не спала, Савелий. Тебя ждала.
Он садится в полушубке. Равнодушно смотрит на нее.
Что с тобой, Савелий?
С а в е л и й. Сил нет, Лёля. Нету сил и нету.
Только сейчас она начинает приглядываться к нему.
(Чуть улыбнувшись.) Почему-то сердце стал чувствовать.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (со страхом). А воздуху хватает?
С а в е л и й. Вроде бы да.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Тогда ничего страшного! Весной поедем к фельдшеру Александрову, я ему верю больше, чем докторам. Простыл ты, идем сейчас же в источник греться. Я полежу рядом.
С а в е л и й (кивнул, тихо). Пойду. Пойду. Сразу пойду.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (теряясь от такой покорности). А не боишься?
С а в е л и й (подумав, просто). Да уж и не боюсь, нет. Пойду.
Она испуганно смотрит на него. Он надел шапку, уходит. Она бросается в глубину. Появляется с тетрадочкой, зажатой в руке, выскакивает на берег, листает тетрадь, находит нужное и, вздохнув глубоко, поглядев на небо, начинает читать в смущении и неуверенности.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. «О господи, пресвятая богородица…» (Повторяет громче.) «О господи, пресвятая богородица, спаси моего мужа Савелия, избавь его, господи, от стрелы летящей, защити и помилуй от всякого ворога и всякой хворости». (Глаза ее увлажняются. Плача, падает на землю, выпустив тетрадь.) Господи, помоги ему, помоги нам обоим. Он весь отдался мне, весь доверился, потому что сам настрадался сильно. Он что-то чувствует про меня, господи, знает, знает! Освободи его от этих мыслей, господи милостивый. Нельзя, чтобы все так быстро оборвалось! Нельзя! Мы поздно повстречались, мы еще совсем не пожили вместе…
Еще звучит плач — на дворе появляется С а в е л и й. Несет воду. Она идет навстречу, снимает ведра с коромысла. Входят в кухню, ставят ванну на табурет, наливают воду. Она начинает стирать.
С а в е л и й (раздеваясь). А морозец берет такой легонький, славненький. Весна подходит. Что-то спать захотелось.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (ласково). Пойди ляг.
С а в е л и й. Полежу, полежу. А вечером в источник опять.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Что так зарядил часто?
С а в е л и й. А мне там нравится. (Идет наверх.) А завтра, Лёля, я на охоту двину! Полгода уж собираюсь.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (ласково). Конечно, пойди. Я тебе яичек сварю, рыбки солененькой положу. (С лукавой строгостью.) Чо не бреешься? На постель не пущу! Слышишь, что тебе старуха заявляет?
С а в е л и й (смеется). Завтра себя оскоблю. (Ложится, строго наказывает.) Полоскать пойдешь, разбуди. Я белье к проруби отнесу и обратно принесу. (Отвернулся, спит.)
Она стирает спокойно, и полная тьма разливается над Давшой. На просцениуме появляется Ш е с т е р н и к о в.
Ш е с т е р н и к о в. Прошло не больше получаса, и над Байкалом полетели птицы. Вернулись! На белом льду у проруби Елена Никаноровна была одна. Савелия не разбудила, пожалела. Прополоскав белье, отжала, уложила в ведра, ждала потом, что он придет. Под солнцем все сверкало: дома, гольцы и сосны на горах. Я бормошил в тот самый час, так называется у нас подледный лов. Я думал о Давше. Как мне близка она и как надежна! Как мне понятны люди, среди которых прожил эти годы. И как охота жить! Давша казалась красной и розовой от солнца. Елена Никаноровна долго ждала Савелия, он не пришел.
