В доме неяркий свет. Е л е н а Н и к а н о р о в н а дремлет, сидя в кухне. У постели Савелия, наверху, Н е л я. Он чуть заметно улыбается ей, будто улыбаться ему больно.
С а в е л и й. Все нормально, Неля. Все хорошо.
Н е л я. Не нужно говорить. Вам волноваться нельзя.
С а в е л и й. Я и не волнуюсь. Скажи Лёле, мол, все хорошо. Пусть спать ляжет. Чо мучиться зря? Скоро петухи запоют.
Поправив одеяло, Неля спускается вниз.
Н е л я. А пульс у него нормальный.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Иди домой. Все равно спать не стану.
Неля садится. Елена Никаноровна дремлет сидя. Не выдержав, кладет голову на стол. Н е л я уходит тихо. Поют петухи. Елена Никаноровна приподнимает голову, опять засыпает. Поют петухи.
(Встает быстро, тревожно.) Савелий!
Тишина вокруг. Свет над кроватью медленно прибавляется.
(Громко.) Савелий!
Свет становится ярким-ярким. Тишина.
(Громко.) Ты пил из ковшика? Или мне привиделось? (Идет наверх быстро.) Чо смеешься? Ты в чем одет?
Он смеется. Садится вдруг в гимнастерке стираной-перестиранной, подпоясанной солдатским ремнем. На ногах сапожки старые, но крепкие, ладные.
(Изумленно оглядывает его.) Ты зачем оделся-то так?
С а в е л и й. Так теплее, Лёля.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Вставал сейчас? Пил? Или привиделось?
С а в е л и й (смеется). Ага! Вода из ковшика вкусная-вкусная!
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Почему же не разбудил? Не позвал?
С а в е л и й. А я вижу — спишь. Я и прошмыгнул мимо.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Вот ты какой!
С а в е л и й (смеется). Вода сладкая-сладкая из ковшика!
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Я так рада, Савелий. Очень хорошо, если вставал и пил, значит, источник помогает. Я тебе знаешь что хотела сказать…
С а в е л и й. Чо, Лёля?
Она делает шаг к нему, вглядывается в лицо.
(С беспокойством.) Чо, Лёля, хотела сказать?
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Помнишь, спрашивал… Про этого мужика из МТС. Так вот, Савелий, было у меня с тем кузнецом, все было! Я еще не знала, как с тобой станем жить дальше. У меня свой закон был, я никому не верила. Хотела брать, что можно. Меня обманывали, и я хотела обманывать. А с тобой уж так не могла. С тобой так нельзя, Савелий.
Он смеется. Заливается хохотом.
Что ты смеешься, как глупый?
С а в е л и й (бьет себя по колену). Ну, Лёля, и я признаюсь. (Смеется.) Признаюсь, и все!
Е л е н а Н и к а н о р о в н а (пугаясь). Про чо признаться хочешь?
С а в е л и й. Помнишь, гости пировали? Ну, когда директор у нас гостевал? Я стихи прочел. Директор говорит: чьи же стихи это? А я говорю, мои вроде. Соврал, Лёля! Как бессовестный соврал! Я те стихи в солдатской самодеятельности выучил.
Она покачивает головой недоверчиво. Он встает, аккуратно оправляет гимнастерку и молодцеватым шагом уходит в глубину.
Е л е н а Н и к а н о р о в н а. Куда собрался, беспутный? Куда опять?
Он оборачивается, помахивает рукой, улыбается. Шаг легкий, строевой. И прежде чем исчезнуть, еще оборачивается, на ходу приветливо машет ей. Оркестр тихо-тихо играет военный марш. Дом заполняют молчаливые давшинцы. Среди них Ш е с т е р н и к о в и П а в е л. Стоят, сняв головные уборы. Е л е н а Н и к а н о р о в н а идет вперед, садится на валун. Давшинцы смотрят на нее издали. Шестерников, не отделяясь от остальных, заканчивает воспоминание.
