Веремя странствий [СИ] полностью

Ждали… пождали жёних и невеста ентого зверька, а вон усё никак не йдёть на гулянье. Вже разгневалось Солнце, разъярилось оно, увеличилось у несколько раз, не жёлтым стало сиять светом, а прямо-таки рдяно-багряным… Оставило Солнце свову нявесту у стола пиршественного да отправилось на поиски такого маненького, колкого наглеца… Долго ли коротко ли… времечко шло аль бежало, но Солнце разыскало Ежа… На высоких, горных кручах, идеже николи не вжило зверьё, да и птицы не шибко залетали, грыз твёрды камни Ёж… «Чаво ты тако тут делаишь? — гневливо вопросило Солнце. — И почему не пряшёл, аки було велено, на мову свадьбу?» Ёж догрыз очередной камень повертал главу и глянув капельными очами на разобиженно Солнце, пошевелив чёрным носиком, ответствовал: «Шо ж дневно светило… я аки вишь грызу каменья… У сице сказать научаюсь… научаюсь жить внегда на миру окромя скал ничавось не останитси». «Чё…чё… ты тако, глупа зверина, балякаешь, як вутак не останитси?»— непонятливо возмутилось Солнце и егось яркий коло-образ вспыхнул от дерзости зверька. «Дэ-к… як токмо ты солнце красно обженишьси на Луне красавице, — принялси пояснять Ёж. — То вмале народятси у вас детки… Будут вони таки ж красивы як матушка ихня, а сильны и ярки будуть они у отца свово… Продёть времечко и выкатятьси вони на небушко… усе у разом… возарять они землюшку… И тадысь окромя камней на ней ничавошеньки не востанитси». Услыхало у те объяснения Солнце, призадумалось хорошенько, а вопосля и раздумало жёнитьси на Луне… У так— то Борила було кадый-то… Бяри ты зверька тако разумного и помни енто преданье… Он — Ёж не тока торенку те укажеть, но коли понадобитси чавой-то, усегда поможеть… токмо скажи ты ему про то. Мальчик како-то времечко стоял недвижно, верно обдумывая предание духов. Он ужесь даже поднял очи и поглядел вслед западающему на покой Ра, оный правил златыми волами, неторопливо встряхивая поводьями, точно подгоняючи у тех волшебных созданий. Прошло ащё мгновение и малец вроде як пробудилси да широкось вулыбнувшись, довольным гласом выдохнул:

— Вох! Аття вам, Подкустовники, за такой дар, — отрок присел на корточки, и, протянув уперёдь руку дотронулси пальцем до острого шипа укрывающего тело ежа. — А як же я его возьму? — поспрашал он.

— Як…як…, — сварливо запыхтел Боли-Бошка и уткнул во пояс свои длинны тонки ручонки. — У ак седа… седа… Боли-Бошка увишь мальчонку со знаком Велеса зови… нам должно егось одарить… Воно сице добре одарили… одарили, а як нясьти не предложили… Энто конешно Боли-Бошка должён решать… пособить должён… упоследне с собе сымать вубязан… занеже сам спешник Велеса не токась эвонти Подкустовники. И продолжая усё также ворчать Боли-Бошка гневливо посотрел на помертвело лежащего ежа, а засим перьвёл взгляд на Подкустовников так, шо нос его схожий с вострым клювом беспокойно задвигалси. Он верно чавой-то вжелал скузать духам, и судя по всему чё-то до зела неприятное… и ужо было раскрыл для энтого свой роть с болотного цвету устами. Кадысь Подкустовники, унезапно, враз махнули хвоинками-главами, вскинули у выспрь сучковаты ручонки, под ногами их резко раздалась хвоя и прикрытая ею оземь. Духи стремительно свалились у эвонту саму рытвину, а кады земля и хвоя сошлись, то на том месте идеже тока, шо Подкустовники находились, осталась лёжать водна веточка хвои с махоньким таким зекающим зелёненьким глазком.

Ищё чуток глазик глядел на мальчишечку, а опосля будто потух, обратившись у жёлто-ядрёную каплю живицы.

— Ить… ить каки наглецы, — раздражённо отметил Боли-Бошка и пихнул лежащу ветку хвои ногой, Точнёхонько не слыхивали чавой-то я им гутарил… Оть… оть ведь. Дух ащё разок подпнул хвойну веточку да так, шо вона подлетела увысь и впала прям на свёрнутого у клуб ежа, а таче стал сымать с собе красный у весь в дырах да заплатках киндяк. Неторопливо, вроде як раздумывая, расстёгивая на нём застёжки и продолжая чё-то едва слышно сопеть собе под нос, словно вон сам и был ентов Ёж. Кадысь Боли-Бошка усё ж снял с себе киндяк, то явил Бел Свету одёванный зипун. Он, эвонтовый зипун, по длине был чуток короче, без вороту и из смурого сукна, но не хорошенький, як говаривал дух, а дюже дранный и не меньче чем снятый киндяк залатанный.

— Во…, — откликнулси отрок глядючи на зипун духа. — Боли-Бошка сице выходить зипун был усё времечко на тобе… Видал, ты егось под киндяком носил. Дух скосил свои мудрёны, сизе-синие глазоньки, обозрел зипун, и, протягивая мальчику киндяк, ответил, вжесь не ворчливым, а слегка хихикающим голосом:

— Ох! чаво ж тако… ох! старость она така… Эт верно запамятовал я… запамятовал куды енво положил… а он надо ж на мене бул.

Ох…ох…ох!.. Чаво ж старость вона не радость… вона горесть, — Боли-Бошка смолк и озабоченно обернулси, по-видимому, созерцая лесны дали, будто пужаясь, шо егось могут вуслыхать да зато сругать. А посем понизив голос до шёпотка, пробалабонил, — ужось ты не серчай…