— Нет. Когда-то давно он увидел меня на празднике нашего народа, посвященного плодородию. Я была жрицей, меня, согласно нашим традициям, раздели догола, обвили мое тело цветущими лианами, на голову водрузили венец из колосьев — символ богатства наших земель — и купали на закате солнца в священном озере Джалтырь. Мор был молод, он влюбился в меня и захотел забрать с собой. Но старейшины не позволили ему этого. У меня был предначертанный судьбой жених, наше потомство стало бы продолжать традиции рода, возглавило бы наш народ в будущем. Мы оба были из знатных и влиятельных семей. Но Мор плевать хотел на запреты, моего жениха и старейшин. Он уже тогда был горячим и решительным. Я пожалела его, сказала, что не перенесу, если его убьют во время попытки меня похитить. И пообещала, что приду к нему сама, как только поравняются луны. Он поверил и стал ждать.
— И ушли?
— Да. Я ушла. Я любила его и готова была идти за ним хоть через тысячи миров.
— Я бы никогда не бросила свою семью, — Леа покачала головой, не понимая, как этот жестокий тиран смог соблазнить юную девушку, которую все почитали и любили.
— Тогда мне казалось, что он — моя судьба. Мы были счастливы, хотя и не во всем. Кроме меня не было других женщин в его сердце и в его постели. Но все изменилось, когда я ждала нашего первого ребенка. Он встретил Провидицу. Она предсказала ему, что только сын сделает эту страну поистине великой, превзойдет его в умении править и прославит Край Песка и Крови среди сотен других измерений. Мор стал словно одержим этим предсказанием. Когда у нас родилась дочь, он так расстроился, что не приходил ко мне, пока полная луна не сменила месяц. Он успокоился, даже взял Рами на руки и вынес на самую высокую башню дворца, чтобы все люди могли увидеть его первого ребенка, но мысль о сыне не покидала его. Я забеременела, когда еще не отлучила Рами от груди. У меня родилось пятеро детей. Двое из них умерли в младенчестве, самые младшие. И все — девочки. Тогда-то, после смерти нашей последней малышки, он и решил, что должен во что бы то ни стало исполнить пророчество, должен зачать сына. А меня посчитал непригодной, ведь у меня рождались одни девочки. Появились толпы наложниц, а он, словно семенной бык, оплодотворял их, поставив это своей главной целью.
— Как давно это продолжается?
— О, не смотри на возраст Рами, — улыбнулась Шакту. — В нашем мире время тянется медленно. Звезды сделали сорок полных циклов по небосводу. Во многих землях этого бы хватило для достижения расцвета жизни, а у нас это всего лишь ее начало.
— Так долго? Неужели за все это время ни разу не было ребенка мужского пола?
— Нет, даже среди мертворожденных. И это так гнетет Мора, что он боится, не проклят ли он. Мор одержим, и эта одержимость изменила его, взрастила в нем жестокость. Он забыл о ценности человеческой жизни, он забыл о милосердии и любви, зато вспомнил о самых древних и темных традициях своего Края — поклонении Красной реке, почитании крови.
— Зачем вы все это мне рассказываете?
— А почему бы и нет? Я устала от молчаливых, вечно трясущихся слуг, от раболепствующих подхалимов, запуганных наложниц Мора, мечтающих только о двух вещах — или рождении сына, или смерти.
— А что заставляет вас думать, что я не такая?
Шакту улыбнулась. Ее зубы влажно блеснули на смуглом лице, придавая ему пленительную притягательность. Леа залюбовалась этой молодой женщиной. Такая необычная красота, мягкая, но в то же время абсолютная, без единого изъяна. Она никогда такой не была, и вряд ли станет. Не удивительно, что ей удалось пленить Мора. Пусть и на короткое время.
— Почему он пощадил вас и дочерей? Я ведь слышала, что младенцев часто бросают в реку.
— Да, он иногда проделывает это, — Шакту презрительно скривилась, — в порыве гнева или если видит какой-то недостаток. Но, обычно, детей он не трогает. А почему он пощадил меня, я до сих пор не знаю. Роскошь, личные покои и слуги, жизнь в этой хорошо обустроенной клетке и его полное равнодушие. Он не захотел отпустить меня домой, не убил, хотя был сильно разочарован, не признал женой, потому что хочет отдать этот титул только матери его сына, чтобы законно утвердить права наследника. Я вижу его только случайно, мимоходом, и знаю, что ему нет до меня никакого дела. И в тесноте этих прозрачных стен, дающих лишь иллюзию свободы, показывающих неограниченные просторы, но не пропускающие к ним, я задыхаюсь.
— У вас здесь не прозрачные стены. Не так, как везде.
— Моя привилегия. В золотой клетке тоже можно жить по своим собственным правилам.
— Я здесь не так давно, а все-равно как в аду. Хочу выбраться, убежать.
Шакту хрипло рассеялась.
— Дашь мне знать, как, если найдешь способ.
— Неужели никому не удавалось?
— Даже тем, кто смог переступить тень дворца, не удавалось пересечь пустыню. Их белые кости вбивают в песок на границах города, как предупреждение другим.
— Наверное, мне нужно идти.
— Тебя должны вести к нему, не так ли? — уголки губ Шакти опустились то ли в презрительной, то ли печальной усмешке.
