– А тараканы там во какие. – И рукой показывает какие. – Как мыши. Я весь город там прошерстила. И центр, и районы в горах, и трущобы бандитские. В домах там у всех оружие. А белые люди там как на вулкане живут. Нищета, конечно, разборки, мафия. То и дело стреляют. Жуть. Я такого даже у нас в Союзе не видела. А один даже приставал ко мне. Еле унесла ноги. Нет, Дада, это не наш огород. Нам не по зубам. Там каши не сваришь. – Помолчав, добавила: – Нет, Дада, уж лучше Европу окучивать.
– А я вот Киру, мою знакомую, поэтессу, хотела к тебе спать уложить. – Дада разливает красное вино по рюмкам. – Её стихи недавно по «Свободе» читали, – хохотнула, – даже пятьдесят марок дали.
– А вот мы, – говорит Верка, – раньше в Союзе по ночам приёмник крутили. «Свободу» искали. А теперь здесь Москву ищем. – Она живо смеётся и к Даде: – Ну скажи, например, что такое «сиськи-масиськи»?
Дада недоумённо повторяет:
– Сиськи-масиськи?
И Верка горделиво:
– Да это же наш беззубый Брежнев так в Кремле выступает.
И мы за столом дружно хохочем. Искренне, на всю комнату, даже давясь. Повторяем:
– Сиськи-масиськи – систе-ма-тически.
Но в конце Дада всё же печалится:
– Эх, не можете даже для своего вождя дантиста найти приличного.
Верка реагирует живо:
– Ну где ж им такого найти, как у тебя?
– Да уж. Мне тогда повезло с этой норкой. Так удачно продала эту шубу, почти новую, очень выгодно. – И поясняет мне: – Хозяйка её после жуткой автоаварии умерла. В сознание не приходя, а её дочка отдала мне шубу почти бесплатно. Пришлось только кровь отмыть, много крови было, рукав зашить, пуговицы сменить. А теперь в этой норке скрипачка в Гамбурге щеголяет. Русская оркестрантка, тоже из эмигрантов. Представляешь?..
Нет, я этого не представляла. Я молчала.
Сказала подавленно, не глядя на Даду:
– Я такого даже представлять не хочу.
Над столом повисла напряжённая тишина. А за окном вдали, во мраке, по тёмно-синему горизонту светилось зарево вечернего Мюнхена.
И вот… где-то далеко-далеко от Москвы, в какой-то чужой Баварии, на пустыре под Мюнхеном, в бараке для мигрантов, сидели за столом три возрастные русские бабы. И, осушив бутылочку красного, пели. Пели тихо, сдавленно, опасаясь доноса соседей. Но русская песня лилась щедро, широко и протяжно: «Ка-ли-на красная. Ка-ли-на вызрела. / Я у залёточки характер вызнала-а…» Слова родного языка ласкали женские души. Сладко парили над их головами. Касались окна и всё хотели пробиться наружу, на волю. «Характер вызнала, / Характер ой какой. / Я не уважила, а он ушёл к другой…» И тут одна из них, старшая, вдруг вскочила и, опрокинув стул, кинулась вон из комнаты. В другую. И там, упав ничком в мягкое, на гору своих мешков, горько завыла. Зарыдала, не сдерживаясь, не таясь, во весь голос. И этот безутешный плач как бы сливался со звуками родной благодатной песни, которая словно всё продолжала звучать: «Ка-ли-на красная. / Ка-ли-на вызрела…»
Долгие годы я не знала, как переводится это восточное загадочное слово – «Тарханкут». И лишь с годами узнала, что в переводе с тюркского оно означает «Чёртов угол». Интересно, почему «чёртов» и почему «угол»?
Господь подарил мне такое богатство, такую судьбу, что в течение жизни мне пришлось побывать в самых разнообразных уголках планеты. В разных землях и весях. На Великой Китайской стене, на площади Тяньаньмэнь или в Париже, на изысканных Елисейских Полях, в праздничный день взятия Бастилии, рядом с трибуной самого Де Голля, до которого буквально было рукой подать. Или на острове Врангеля в Ледовитом океане, называемом «роддомом белых медведей», или на святой горе Синай в Египте, почти на жарком экваторе, у монастыря Святой Екатерины, где Моисей впервые услышал Господа Бога. И вот теперь я оказалась на Тарханкуте, в этом невероятном месте. Это, конечно, было очень давно, но сегодня я не могу не вспомнить об этом удивительном путешествии.
Такой скверной дороги, как по голым полям Тарханкута, мы не встречали от самой Москвы. Вернее, это была не дорога, а сплошные колдобины, ямы и буераки между убогих полей засохшей прошлогодней кукурузы соседних татарских колхозов. Конечно, по карте мы знали (изучали ещё в Москве), что должны встретить Тарханкутский маяк, построенный в 1816 году из светлого инкерманского камня, с лестницей в 142 ступени. Но этой исторической достопримечательности, которая осталась в стороне, мы не увидели. А от самого крупного туристического селения, Евпатории, колёса нашей «копейки» не знали нормальной дороги. А у нас с собой одна лишь запаска. И куда же это нас занесло? В какой «чёртов угол»?
