Путешествовали мы втроём. Я и мой муж, художник Юрий Ракша, за рулём меняли друг друга, а сзади по-королевски, хотя и в обнимку с вещами, располагался наш приятель и сосед по дому Майлен Константиновский, автор знаменитых КОАППов (Комитет авторских прав природы) и других интересных книг о животных (Майлен родился 1 мая, и его мама, по моде тех лет, назвала его в честь праздника всех трудящихся на планете, а также в честь Ленина – вождя пролетариев). И ехали мы на Тарханкут к его другу, профессору Бельковичу, много лет изучавшему дельфинов. Он проводил исследования этих доисторических млекопитающих в естественных условиях обитания. Изучал функциональные характеристики дельфинов и их сенсорные системы.
И их миграции из просторов Чёрного моря в тревожные воды Каркинитского залива.
За время пути мы с Юрой сильно устали, хоть и сменяли друг друга за рулём. Ведь в последний раз спали нормально в придорожном кемпинге под Харьковом. А здесь, среди пустынной сухой природы, не на чем было даже глазу остановиться. Сухостой, саранча, камни. И вокруг не то чтобы магазина или какого-нибудь ларька не было, а сплошная стена пыли клубилась за нами. И даже скрипела на зубах и наводила тоску. Но наконец вдали показалась какая-то постройка.
– Ну вот, кажется, мы и приехали! – весело воскликнул наш неунывающий спутник Майлен.
А я буквально оторопела:
– Куда приехали? Мы же едем к учёным, на станцию профессора Бельковича, где делают мировые открытия.
Но оказалось, действительно мы приехали. С виду это был обычный сарай с окнами, глядящими на все стороны света. Наш Майлен торопливо выскочил из машины и кинулся к человеку, вышедшему из сарая на звуки нашего мотора.
– Сева, дорогой, привет!
– Майлен, здравствуй, дружище! Ну как, нормально доехали? – одновременно восклицали они, крепко трясли и обнимали друг друга.
За спиной появились и учёные. МНС, кандидаты и доктора, скорее похожие на бомжей. В линялых майках и шортах. Вся их бригада состояла всего-то из трёх-пяти человек. И все – помощники из отдела Бельковича. И по научной, и по бытовой части. Универсалы. По работе ли со сложными агрегатами и приборами. Или по чистке-уборке «офиса». И все, конечно, шофёры – съездить, например, в Евпаторию за едой и водой. Я даже толком и не запомнила, кто есть кто. Поскольку мне хватало общения с мужем, с весёлым остряком Майленом и с очкастым седеющим Бельковичем, атеистом-марксистом… На географической карте Крыма их точка именовалась как «Научно-исследовательская станция №… Москва – Тарханкут» (а вот номера я не помню).
Своим приездом мы, конечно, оживили их будничное существование. И хотя у них была своя машина, какой-то бэушный рафик, но наш бензин оказался очень кстати. Хотя даже воды, чтобы умыться и привести себя в порядок, шеф выделил нам совсем чуть-чуть. Пресная вода была на вес золота, вернее, серебра, поскольку Белькович умудрялся украсить даже лабораторию. Между разных сложных ультразвуковых аппаратов всегда стояла пол-литровая банка с водой и розовыми цветочками, то ли татарника, то ли иного репейника. Уж такой был эстет этот профессор Белькович.
Места для ночёвки в его «хоромах» нам всем троим, конечно, не хватило. Только любимому другу Майлену, который расположился на надувном матрасе под столом. А мы с Юрой, как прежде, ночевали в нашей уютной, стоящей при входе «копейке».
Когда стемнело, я долго не могла уснуть. Вокруг, в пространстве, всё время раздавались неожиданные звуки природы. Но это не были звуки моря. Оно было далеко внизу с его плеском волн, его приливами и отливами. А это рокотание не только рождалось, но становилось всё упрямей и громче. То ли пели цикады, мириады цикад, то ли звенели сверчки, то ли стрекотали кузнечики. Хотя днём всего этого хора совершенно не было слышно. А ночью в этом таинственном мире шла своя, совершенно особая жизнь. В ней, неизвестной, загадочной, шли свои войны, свои споры, свои слёзы и смех. Своя радость любви.
Стараясь не разбудить мужа, я тихо спустила ноги, нащупала тапочки и решила вступить в этот неведомый мир. Но, опасаясь змей, остановилась неподалёку. И долго-долго стояла так в круженье чужих неумолчных звуков. Я словно бы растворялась на этой сухой земле, на этом жарком краю света со странным названием «Тарханкут» – «Чёртов угол». Но почему он всё-таки «чёртов»? Сейчас он был загадочен и красив. Необъятная степь заканчивалась на горизонте неровной линией развалин некогда жилого татарского селения. Но почему, собственно, татарского? Может быть, генуэзского или даже греческого? Может быть, на этих, ныне мёртвых, полях колосились плодородные нивы? А на зелёных лугах паслись тучные стада? И то и дело шли дожди, воды было в достатке. Каналы, орошение. Древние глиняные, никогда не ржавевшие водоводы. И только ночное небо оставалось прежним. Оно куполом простиралось над планетой, всё в ярких проколах звёзд. Да, да. Сейчас я видела «небо в алмазах», небо, в которое сотни лет ударялись людские молитвы. На заре солнце упрямо тушило звёзды. Но ночью опять вспыхивали эти проколы.
