У Бельковича по утрам, до завтрака, пока все мужчины спали, для меня наступало лучшее время. Время купанья. Я стояла над скалистым обрывом, как на краю света. И три стихии: земля, воздух и вода – обнимали, окружали меня. Среди них человек был словно малый микрон, песчинка в беспредельном мире. За спиной чутко «дышала» земля. Над головой высилось бездонное небо. А впереди слепило глаза море, в котором словно купалось восходящее солнце. И щедро вспыхивало, сверкало мириадами искр. Впрочем, до моря надо было ещё добраться. Внизу, под обрывом, оно было очень мелким. Сперва – узкая жёлтая полоска песчаного пляжа, почти без прибоя. И вода мелкая, тихая, прозрачная, просвечивающая до дна. И в ней тут и там висят круглые серые, как зонты, медузы, которые разбрелись по лагуне, как стадо барашков. Наш начитанный, умный Майлен уверенно назвал их – «ризостомы» (хотя потом я узнала, что ризостомы совсем другие). Чтоб искупаться, мне надо было спуститься с отчаянной высоты по еле видимой тропке. Цепляясь руками за сухие колючки и опираясь буквально лишь на пятую точку и пятки, я всё же спускалась. И мне почему-то думалось: «Наверно, вот так же первые христиане (возможно, копты) добирались до своих пещерных жилищ, до пещер в горах Египта, Сирии, Палестины».
Поутру морская вода дивно свежа и прохладна. И до любой медузы буквально рукой подать. Порой даже хотелось похлопать её ладонью, как лошадь или корову по тугому округлому боку. Только бок этот был скользкий. Но трогать её, неожиданно твёрдую, плотную, конечно, не стоит, поскольку потом будет долго больно жечь руку. А может, эти бессмертные твари на своём языке, через жжение, хотели мне что-то поведать? Доисторическое? А я, земная тупица, их не понимала? И плавала между этих Божьих творений, стараясь их не касаться.
Интересно, а как себя с ними ведут дельфины? Встречаясь в открытом море? Такие разные сущности в одной стихии. Надо будет спросить у Бельковича и у Майлена. Уж эти умники наверняка знают.
А сколько иных чудо-эмоций, ощущений мне было подарено там… Но главное, в чём я вновь убеждалась: чувство – оно первично. Ведь это только у Бога (как мы знаем из Библии) «в начале было Слово». А у нас, людей, слабых тварей Божьих, первичным бывает чувство. У нас чувства, эмоции – начало начал. С первым отчаянно-испуганным криком дитяти, явившегося на этот свет. Всё остальное: даже мысль, даже и суть, даже и смысл бытия – это будет потом. Потом. А первое – это чувство…
Вот стоишь ты над крымским простором, и сотни чувств обуревают душу. Тебе так и хочется полететь птицей вдаль. И, распахнув руки-крылья, поймав поток ветра, недвижно и мягко лечь на него. И, замерев, острым взором оглядывая дали вокруг, по-хозяйски пари́ть. Пари́ть и лететь, лететь к горизонту, где у времени уже потустороннее исчисление…
Однако за эти полмесяца, что мы счастливо (как в медовый месяц) прожили у Бельковича, профессор так и не сделал своих победных открытий. Конечно, стаи дельфинов, подавая сигналы, не раз проплывали и вблизи, и вдали берега. Но это никак не решало тех сложных задач, что ставились перед группой учёных. И вот тогда я, именно я и тогда, решила как-то помочь им.
Их доброму делу.
У меня в машине, на приборной панели, всегда была прикреплена маленькая (на магните) путеводная иконка святого Николая Угодника. Дорогой Чудотворец всегда смотрел на меня с любовью, как бы поддерживая и укрепляя духовно. Во всём придавая сил. В общем, он стал в моей судьбе и свидетелем, и соучастником… Во всяком случае, я уверена, именно благодаря помощи этого великого святого в моей долгой жизни водителя ни разу не случалось ни проблем, ни аварий. Вот и теперь я забрала из машины эту копеечную, но намоленную бесценную иконочку на магните. С опаской оглядываясь по сторонам, прошла в лабораторию (святая святых станции) и с радостным трепетом прилепила её на какой-то важный ультразвуковой аппарат. Лишь железо звонко щёлкнуло по железу. «Ну, теперь, Николушка, старайся им помогать». Я очень была довольна собой. Однако в тот же день иконка из лаборатории исчезла. И вечером за общим ужином о ней почему-то никто ничего не сказал. Ну ни слова. Я тоже молчала. Но с огорчением думала (да и сейчас думаю): наверно, атеист-профессор не Божией святости испугался, а попросту особенных свойств магнита. Его тянущих, «притягательных» сил. Или каких-то иных – мешающих, «разрушающих»… Не знаю, не знаю… Я ведь гуманитарий…
Интересно, а где теперь моя чудо-иконка? Жива ли? Где и кому теперь служит всесильный Угодник?..
Вскоре мы уезжали из Крыма – в Москве ждали дела. Шумно и горячо со всеми прощались возле убогих стен этого храма науки, обещая друг другу обязательно встретиться. Дома. В конце сезона. Но, как часто это бывает, так и не встретились.
