Я указала ему на дом Алексея, Матвей взял Антонину под руку и повел ее вверх по холму. Я плелась сзади. Руки тряслись, я спрятала их в карманы влажных шорт. Матвей что-то говорил Антонине, но звук его голоса шел вперед, и смысл его слов до меня не доходил. Соображала я плохо. Может, надо позвать бабушку Таю? Может, нужна какая-то трава? Показываться Алексею в компании Матвея и Антонины не хотелось. В конце концов, что мы делаем тут так поздно, что тут так поздно делала Антонина, почему она ждала нас? Не поверит он, подумает, это мы чего-то от нее хотели. Может, бабушке Тае приютить Антонину до утра. Нет, спать с ней в одном доме страшно… И так будет сниться ее смех, ее новый голос, нет,
Матвей стучал в дверь. Смех и стук, смех и стук ритмично били по ушам. Голова начала раскалываться, сердце рвало грудь. Никого не было, Алексея не было. Антонина замолчала, стук прекратился. Я увидела, как Матвей сам открыл дверь и ступил за порог в темный коридор. В избе стояла недобрая тишина, затхлый запах окутывал чем-то кровяным, тухлым. Матвей наотмашь разрубил эту вышедшую нам навстречу тишину своим голосом. Я хотела уйти, но Матвей все звал и звал Алексея, видимо, не решаясь войти и погрузиться в эту тишину самому. Ни звука в ответ.
Я услышала свой шепот:
– Тише, Матвей. Давай оставим ее и уйдем. Прошу тебя.
– Давай убедимся, что все нормально, – прошептал он мне, а потом сказал Антонине: – Уже поздно. Вам бы поспать. Сможете лечь? Где вы спите? Помочь вам добраться до кровати?
– Да я сама уж, – ответила Антонина своим обычным голосом. Она вошла в дом. Изба проглотила ее.
– Подождем? – спросил меня Матвей.
– Чего ждать? Вроде бы все нормально. Пойдем скорее, пока Алексей не вернулся.
– Думаешь, теперь все с ней будет хорошо?
– Не знаю… Я, наверное, попрошу бабушку Таю проведать ее.
– Да, хорошая идея.
Меня все еще трясло. Все прекратилось быстрее, чем началось, я не поспевала за происходящим.
Антонина просто вошла в темноту и исчезла, стала частью этой темноты. Матвей сам закрыл за нами дверь. На улице я глубоко вдыхала свежий воздух и постепенно перестала дрожать. Мы молча дошли до моего крыльца.
– Иди. Тебе еще через реку добираться, – сказала я.
– Да. Ладно. Встретимся завтра? – спросил он.
– Да.
– Я зайду за тобой.
Я кивнула, Матвей кивнул в ответ и пошел вниз по холму.
Он обернулся:
– Аля. Как думаешь, что это было?
Когда я вернулась домой, одежда была влажная, а волосы пахли рыбой и водорослями. Бабушка Тая жутко громко храпела, рычала, как трактор. Понятно, почему она не слышала нас с Антониной. Я подошла к ее кровати и села на пол, думала, будить – не будить. Я хотела, чтобы она проснулась сама, чтобы включила свет, спросила что-нибудь простое, будничное, например, хочу ли я есть. Но бабушка так и не проснулась, и я пошла к себе под полог. Меня укачивало. Раздеться я не смогла, ничего не могла. Так и пролежала до утра на влажной простыне, влажной наволочке. Вся кровать была в речном песке.
С Антониной мы были соседками, давно знались, да не общались сильно много-то. У Антонины был муж, Андрей, мы с ним в Лавельском леспромхозе работали. Мужчины, женщины, парни, девушки – все лес тогда валили. Зимой валили, а как только лед сойдет с Пинеги и ее притоков – начинали сгонять по реке. Следили, чтобы ни одно бревно на берегу не осталось, каждый сучок надо было подобрать. Домой мы с Андреем возвращались одной тропой через чащу, но не вместе. Не знаю, с кем он ходил ране, но однажды вдруг со мной вызвался.
Идем мы, еле ноги волочим, руками темноту разгребаем. Ночь беззвездная, ничего не видать дальше носа. На дворе март. Раньше в это время года ночами и шить могли – так ярко светила луна да звезды. А потом поломалось что-то в природе или в мире человеческом, уж не знаю. В ту ночь и вовсе будто тазом накрыло наши края. Густая такая темень, топором тюкни в пустоту – застрянет.
– Слухай, Таисья, – вдруг говорит Андрей. – Поможи. Тонька моя… Ну знаешь уж… Давно просить тебя хотел.
Запинается, волнуется, чувствую.
– Ну проси уж, коли хотел, – говорю ему. Сама думаю: только попробуй чего попроси, ничего не получишь. Такая вот я тогда была.
– У Тоньки моей – икота. Поговаривают, ты избавить можешь.
– Кто поговаривает, – говорю так злобно, как могу, не вопрос задаю, а нападаю. Только чтоб отстал.
– В долгу не останемся, – говорит. – Тонька ведь на убойном пункте в Городецке работает. Там, бывает, можно унести сердечко, почечку, авось и легкое. Теленка, поросенка, кого хошь достанем. Сыта будешь в кои-то веки за столько лет-то.
– За всю жизнь, – говорю. А потом замолкаю, размышляю. Кушать хотелось в ту минуту сильнее, чем обычно, будто волк во мне сидит.
– Ладно, уговорил, Андрей. Приду к вам сегодня ночью, ждите, – обещаю ему, а у самой уже слюнки текут. Договорились на целую печень.
