Верховье полностью

Бабка Антонины осталась в Суре, с Антониной и ее родителями. Работала в больнице: мыла покойников перед похоронами и втайне отпевала, если родственники просили – те, кто знал, что бабка Антонины бывшая монахиня, да сам в секрете иконку у себя хранил. Мать Антонины дояркой была, отчим – трактористом. Антонина все к бабке тянулась, и та брала девочку с собой на работу. Тоня сначала только смотрела, а потом и помогать стала вместо санитарки. Про икоту у нас на Верхней Пинеге все слыхали. Рассказывали нам наши мамы да бабушки, что это болезнь такая, порча. Предостерегали рот не разевать, у мужичья питье не принимать. Много всяких наказов было. А подсадят тебе икоту, так будет она в тебе кричать, ругаться, матюгаться, до смерти замучает. Говорили, икота может на пороге поджидать и мушкой в рот залететь. Вот так запросто. И все в эту икоту верили. Антонина тоже верила, боялась. И вот в больницу к ним привезли старуху, икота в ней жила. Икота жила, а старуха помирала. А икотницы помирают очень тяжело, икота из них выходит и приглядывает, к кому переселиться, поэтому рядом лучше не стоять. Но с той старухой рядом была Антонина. Была она одна, мыла еще не мертвое тело, хотя раньше мыла только мертвое. Не знаю, как так вышло, думали, может, что преставилась старуха и уже на мытье отдали. Словом, мыла она, терла, а запах все не отставал, тело сочилось смертью, и от смрада этого уже не избавиться, сколько и чем не три. Подняла Антонина руку старухе, чтобы подмышку ей промыть, а старуха как затряслась всем телом, чуть с койки не слетела. Бьется головой о прутья кровати, руки повисли, две сломанные ветки, и дрожат, будто дергает их шкодливый школьник какой. Вдруг выблевывает она черное, студенистое, вонючее нечто, на лягушачью икру похожее. Антонина пугается, но помнит, что чисто должно быть в больнице. Сгребает она это в ладошки и морщится. Саму ее выворачивает. А нечто – как на пружинках дергается в детских ладошках. Антонина от удивления рот открывает, а оно к ней в рот и заскакивает. Антонина плюется, харкает. Да без толку. Икоту проглотила – все уж теперь. Знала она, что это такое, знала, что надо скорее это в печку и поджечь, оно попищит да сгорит. Но как заколдованная смотрела она на лягушачью икру, как та дрожала, будто живая.

Знала Антонина, что теперь в ней икота сидит, знала, что теперь она – икотница. Но не сразу икота эта в ней заговорила. Жила Тоня дальше в страхе, никому и словом не обмолвилась о том, что произошло.

Отчим Антонины мать поколачивал, дочке тоже доставалось. Бабку, бывшую монахиню, никогда не трогал. Но как только узнал он, что та до сих пор покойников отпевает, доложил на нее. Арестовали, увезли бывшую монахиню неизвестно куда, следы замело быстрее, чем в метель. После этого отчим Антонины сам долго не протянул, сгинул где-то в лесу, только трактор от него и остался. Зачем вышел и куда пошел, как от бригады отбился – непонятно. Настигла его, видать, кара.

После ареста бабки стала замечать Антонина за собой странности. Какие-то звуки издавала вдруг ни с того ни с сего, не свои, чужеродные. Но не сильно ей это жить мешало. А мать поняла уже тогда, что путного ничего из дочки не выйдет, надо бы замуж поскорее выдать. И хуже-то Антонине стало, как замуж за Андрея отдали. Мать ее умерла почти сразу после свадьбы, Антонина детей потеряла, нерожденных еще – первого, второго. С тех пор и начала кричать голосом не своим, завывать. Целую луковицу может съесть и слезы не проронить. Щуку стала любить, луковые пироги. Кур ворует у соседей, а те глаза закрывают – знают, что икотница. Ощипывает она куриц зубами, ест, а перышки хранит у себя под подушкой. Нравится ей их нежность, тонкие белесые волоски. Застал Андрей недавно Антонину в кровати – всю в перьях, пыталась она их глотать, но перья в глотку не проскальзывали, застревали, а кончики острые царапали горло. Несколько дней потом Антонина ими плевалась. Тогда-то меня Андрей и позвал, как последнее перышко из себя жена его выудила.

Горят в бане свечи, желтые язычки извиваются, будто дует кто на них. А может, ветер в щели задувает, только я не замечаю его, душно мне, переживаю я за Антонину и за то, что на себя такое взвалила, наобещала с три короба, теперь разгребаю. Да и в баню мама с детства после наступления темноты ходить запрещала, обдерихой пугала, банной хозяйкой. Всем известно, что проникает обдериха в баню в виде кошки, потом в старуху превращается. Если поздно в баню пойтить, та расцарапает тело да кожу ободрать может. Таких вот мама моя и лечила, ободранных, кожа у них от ее травок-то и зарастала, как при рождении, такой младенческой становилась, лучше прежнего. И сейчас с Антониной вдвоем в темной бане жутко, тошно, мучительно. Думаю, авось что, так и побегу через дорогу на угор в чем мать родила. Бежать буду без оглядки, пусть Антонина сама за себя беспокоится. Но никаких кошек да женщин, кроме голой тощей Антонины, не видать.