Верховье полностью

Тогда я ведь не умела ничего. Это мама моя заговоры читала, травы собирала, по соседям ходила, лечила. О ней вся Лавела знала, и дальше разговоры ходили, ведь с других деревень, бывало, притаскивались к нам домой. Мама говорила, что и мне передалось это, да вот только я не верила, не слушала я ее, учиться всем этим премудростям колдовским не хотела. Своей жизнью жила, на Спицыну гору ходила, там вся наша молодежь собиралась. Летом у горы той купались, зимой на санках катались. А все остальное время работали. Какие травки, колдовство? Не до них было. А потом мама умерла. Тоже на лесозаготовках пахала, да россоха ей по голове дала, кровищи было много, а врачей рядом – ни одного. Замуж я тогда еще не вышла, заботиться надо было самой о себе. И так захотелось целую печень одной навернуть. Сочную, с кровью, луком да морковью. Вот я и согласилась Андрею с Антониной помочь. Думала, попритворяюсь да получу печень. Избавить Антонину не обещала, сказала, мол, пусть готов будет, что может не выйти. Не всегда получается, мол, зависит от икоты самой, сильная она, слабая. На ходу все придумывала.

Домой пришла и полезла в мамины шкафчики. Тетрадочку ее нашла уж замусоленную, травки-муравки какие-то, корешки да мох. Сухое, вялое, вся сыпется, ломается. Сварганила что-то по-быстрому, чтобы пахло позабористее. Сама не знаю, что вышло. Накидала в кастрюльку, что приглянулось самой. Мамин почерк еле разобрала, писать-читать плохо умели. Рецепты там были у ней какие-то, заговоры. А я сама и рецепт, и заговор придумала. Сплела свое из того, что в тетрадке умудрилась вычитать, да пошла к соседям.

Иду по мокрому снегу – валенки уже сушиться поставила на печку на завтра, потому в одних галошках иду, несу кастрюльку с варевом своим. От ног мороз по телу поднимается, а от рук – тепло идет. Думаю, не запнуться бы, а то свалюсь и сварюсь в своем же супе. Темно, как в лесу под тазом. Кошке какой-то на хвост наступила, ну да ладно.

Прихожу. Антонина сидит на кухне, будто давно меня тут ждет.

– В баню пойдем. Там делать надо, – говорю. Уверенно так говорю, чтобы не пугать Антонину, что не знаю, как это все делается. А самой уже страшновато становится, ведь не ведаю, что творю, а живот бурчит, ворчит, останавливаться не разрешает.

Вдруг Антонина хватает меня за руки, чуть варево мое на свои босые ноги не расплескала.

– Тая, – говорит она. – Мы ведь давно и часто мясо едим. Я в лес его варить ухожу, чтобы ты запах не слышала.

Молчу, зубы сжимаю.

– Покаяться хотела, перед тем как мы с тобой начнем… Простишь ли ты меня?

– Бог простит, – говорю.

А сама в Бога-то не верю. Но знаю, что Антонина верит, каждый день с Евангелия начинает, бабка ее так научила. Ну как бабка, не родной она была Антонине. То ли приютила когда-то Тонину мать – та сиротой была, али наоборот, мать Антонины приютила старуху, уж не помнит никто. Словом, так было, что жили они вместе и называли ее бабкой. А прежде она была монахиней. Только в Бога ведь верить запретили, Сурский монастырь объявили вне закона и закрыли. Купола сняли. Никольский храм разрушили да на кирпичи дали разобрать местным. Монахинь, и тех заставляли участвовать в разорении. Те просили разрешить им остаться на земле сурской, жить своей тихой мирной жизнью, никого не трогать, своим трудом, своим огородом кормиться. Привозной хлеб обещали не брать. Пришел ответ из Архангельска, мол, труженицы советской власти нужны, а не отшельницы, убивающие себя. Так и написали. Кто-то из послушниц монастыря смог устроиться при новой власти: кто в школу пошел, кто в отдел народного просвещения. А кто в Бога верить продолжал, хоть и запретили, того арестовали в начале войны. У нас разговоры ходили, что арестованных посадили на баржу и утопили в Белом море, отцепив баржу от буксира. Еще слышала, что утопили их в озере недалеко от Карпогор. Кому-то из монахинь все ж таки удалось избежать ареста. Но в Суре они лишились своего дома, поэтому пришлось им покинуть Пинегу, перебраться в Архангельск. Жили они там нелегально, в чужих квартирах ютились.