Я взяла банку и не дыша сделала несколько мелких глотков. Матвей снял носки и футболку, в одних шортах добежал до места, где река становится чуть выше колена – и поплыл. В нос и в голову ударили пузырьки, я бросила банку, желтая пенящаяся жидкость забурлила, выливаясь через жестяное отверстие. Я побежала к Матвею и окунулась прямо в одежде. Мы всколыхнули песок со дна, вода стала мутной, и мне казалось, что я плаваю в пиве. В некоторых местах у берега я заметила белую пенку, пахло чем-то гнилостно-водорослевым, рыбным, противным, но я плыла все дальше от берега, а сзади сразу за мной, как речные угри, плыли мои длинные русые косы. Пару часов назад, когда я заплетала их дома перед зеркалом, я вспомнила Нюту, думала, что бы она сделала с волосами на моем месте. Бабушка Тая увидела меня и сказала, чтобы я не расчесывала волосы стоя, иначе не выйду замуж. А я стояла и расчесывала, и думала, что даже Нюта знает о моем отце, знает, как он умер, но откуда ей-то, моей ровеснице, известно, кто я и чья дочь? Я думала о Нюте и об отце, о замужестве я точно не думала, поэтому просто усмехнулась, когда бабушка Тая пододвинула ко мне табуретку и сказала присесть. А я не села, потому что не увидела бы себя в зеркале, но все равно сказала «спасибо». И теперь мои косы плыли сзади, не отставали от нас с Матвеем. Мы гребли и гребли вперед, смеялись так, что, наверное, бабушкин домовой выбежал из избы посмотреть, кому это так весело, кукушка замолчала, прислушиваясь где-то в чаще леса. Видела ли эта река настоящее человеческое счастье? Или только смерть, утопленников, груженные бревнами баржи, молчаливых полощущих белье женщин с грубыми руками? Видела ли она влюбленных студентов, у которых впереди целый июль и вся жизнь, чтобы захлебнуться в своем счастье?
Мы гребли и гребли вперед, пока я не оглянулась на берег и не увидела, как он далеко. Я остановилась и посмотрела вниз, в воду прямо под собой – это было уже не пиво, а крепко заваренный чай. Не видно ни дна, ни собственных ног. Я попыталась прижать их к животу, чтобы убедиться, что они на месте, но не смогла и начала барахтаться. Вопреки логике и усилиям я стала уходить под воду. Все это время я молчала. Открывала рот и глотала воздух вперемешку с водой. Я вспомнила рот Светланы, которая пела вместе с бабушкой Таей, глубокий черный беззубый рот. Вода тоже была уже совсем черная, плотная, двигаться в ней становилось все тяжелее, я вытянула прямые руки вверх, чтобы хоть что-то оставалось на поверхности, когда голова уже совсем погрузилась под воду. Я опускалась на дно, где в кромешной тьме шныряли зубастые щуки, усатые сомы, где в густых кустах цепких копошащихся водорослей, на склизких камнях, все в иле лежали тела утопленников. Нет, тела обычно всплывают. Но отец-то не всплыл. Все чудское войско всплыло, прибилось к берегу, а вот отец нет, утонул. Похорон не было, тело не нашли, мама не смогла похоронить мужа, я не смогла похоронить отца. Пропал без вести, предположительно утонул, предположительно его забрала река. И меня заберет, если не всплыву. Что происходит с человеком, утонувшим в пресной воде? А я знаю что, я читала. Сморщенное тело, безволосое тело, волосы выпадают, теряют связь с кожей, сама кожа растворяется. Теперь и мое тело опухнет, размякнет, растворится в реке. Клеточки кожи станут рыбьей чешуей, волосы – водорослями, распластаются по дну, будут путать чьи-то ноги, тянуть за собой новых утопленников. Как отец сейчас тянул меня, звал посмотреть на него наконец, убедиться, что мы похожи.
Мои руки кто-то хватал, я отдергивала, сопротивлялась, но это был не отец, это Матвей. Я почувствовала, как меня несет. А потом поняла, что больше не в воде, хоть было холодно, сыро и все еще качало, но между пальцами и под ногтями кололись мелкие песчинки. Легкие были набиты, надуты, рвало водой долго, вместе с пивом или желчью, чем-то желтым, горько-кислым, потом я легла совсем без сил.
– Аля, ты как? – надо мной навис Матвей.
– Матвей. Я, кажется, вспомнила, почему люди тонут в реках.
– Вспомнила? Ты уже тонула? – Он не мог отдышаться, глаза его расширились, блестели, зрачки метались влево-вправо.
– Нет-нет.
Он тоже лег. И опять мы лежали с ним рядом, только уже мокрые и без сил, без слов. Солнце село, наступил синий час.
– Я когда-то читала, что в реках водятся огромные сомы, они хищники, могут схватить человека и утянуть на глубину.
– Так тебя сом схватил? – Матвей приподнялся и стал осматривать мои ноги.
– Меня? Нет, я просто вспомнила о соме, когда плыла, захотела увидеть свои ноги, проверить, что с ними, и не смогла, было очень темно.
Матвей снова лег рядом и повернулся на бок. Я смотрела на небо, Матвей смотрел на меня.
– Ты меня напугала.
Я повернулась к нему:
– Видимо, так люди и тонут. Не кричат, просто уходят под воду. И никто их не слышит, не видит. Будто ничего и не происходит.
– Страшная смерть.
– Мой отец так утонул здесь. Мне тогда было два года.
– Здесь, в Пинеге? Прости, я не знал. Зря я предложил искупаться, да?
– Нет, все в порядке.
– Ты, наверное, боишься плавать?
