Я шевельнулась, сжала руку Матвея, из оцепенения вышло все тело. Я попробовала сделать шаг, затем второй, пошла по мягкой траве, упругому мху. Хотелось прикоснуться к главному идолу, иначе зачем я сюда пришла? Я была уверена, что он только меня и ждал. Его рот двигался, вибрировал, улыбка становилась еще шире.
– Аля!
Я обернулась, Матвей был так далеко, он выглядел гораздо меньше, будто я смотрела на него через бинокль.
– Ты что делаешь? Ты разве не слышишь?
Не понимая, о чем он, я встала у главного идола и прислушалась. Мягкая, нежная тишина легла на меня. Я была такой легкой, захотелось попрыгать. Но прыгать оказалось тяжело, ноги будто ватные, медленные. Я подняла одну ногу, но потеряла равновесие и упала. Мох был мягкий, как перина, как сладкая вата, как седьмое небо. Идол с раскрытым ртом посмотрел на меня и засмеялся, я тоже засмеялась. Сосны торчали, как карандаши из стаканчика, утыкались в небо, закрашивали его серым. Я слышала их шуршание прямо у самого уха – они рисовали Пинегу. Но река всего секунду повисела над лесом и пролилась на землю.
Нет, это был ливень. Я завизжала, попыталась встать. Матвей уже был рядом, помогал мне подняться. Вместе мы бежали по лесу, по следам из конфет, но собирать их уже не было времени. Штормовой ветер выталкивал нас из бора.
Та буря в предпоследний день июня стала самым разрушительным событием для Пинеги за последние два десятилетия. Не для всей Пинеги, многие села и деревни буря не затронула, но Лавелу она прополола тщательно, как заросшее сорняками поле. Длилась буря ровно двадцать минут.
Мы с Матвеем успели добежать до Осаново. В деревне мертвых многие дома закрыты на замки, какие-то и вовсе заколочены, но были избы с выбитыми окнами, незапертыми или снятыми с петель дверями. Укрытие мы нашли дома через три-четыре, и снова, как за день до этого, все мокрые, мы с Матвеем остались вдвоем на всем свете. С неба и правда проливалась целая река. И было темно, как на ее глубине.
Мы забрались в дом, сели к печке, больше по инерции. Она не могла нас согреть, но она стояла в центре избы и защитила нас, когда окна выбило порывом ветра и разнесло на осколки по всему полу. Я была уверена: если дом разрушится в щепки, печь будет стоять. С неба лилось, сыпалось, ветер нес град и дождь в дом, сквозь пустые рамы. Стоял грохот, снаружи что-то колотилось о стену избы. Будто давно умершие жители деревни стучали, просили их впустить, – но позже оказалось, что это ветер вырвал из земли забор, протащил его по земле и швырял в наше убежище. Мы с Матвеем вжимались друг в друга, будто ветром нас могло раскидать в разные стороны. Я постоянно вздрагивала, ждала, что сверху на нас упадут балки, что мелкие осколки стекла попадут в глаза, а большие вопьются в наши голые руки и ноги. Мы были такие мокрые, и я была уверена, что это уже не дождь, а наша кровь.
Буря стихла резко. Но когда все закончилось, выходить на улицу было страшно. Может быть, река из берегов вышла, может быть, устояла только наша избушка, а вся деревня полностью разрушена, может быть, это наш домик унесло, и мы больше не в Канзасе.
Первым делом я осмотрела пол под нами, наши руки, ноги, лицо Матвея. Оно было в грязи, наша одежда тоже покрылась грязью, а пол был усыпан мокрой землей. Повсюду осколки, доски, с крыши текло на обои, с печки сыпалась побелка. Кровь я не нашла. Я не могла понять свои ощущения в теле, только когда стала подниматься с пола, поняла, что мышцы затекли – так сильно я их напрягала, чтобы удерживать Матвея как можно ближе. Я еще осматривала нас, когда Матвей выглянул из-за печки. Он сказал, что река до сих пор черная, но вдалеке небо начинает светлеть.
Деревня Осаново будто отползла к самому лесу, подальше от реки. Когда мы шли к бору, я плохо ее рассмотрела. Не знаю, изменилось ли в облике и без того уже мертвой деревни хоть что-то и будет ли это хоть кого-то волновать. Может быть, мы и буря стали единственными ее гостями за долгие годы, может быть, она была нам даже рада. Меня очень беспокоила Лавела, я хотела как можно быстрее добраться до бабушки. Я надеялась, что только в заброшенной деревне природа позволила себе выйти из себя, а мы оказались здесь по ошибке.
Садиться в лодку было страшно, плыли мы медленно, старались держаться берега. Я все время смотрела на небо, Матвей – на реку. Мы оба молчали. Единственное, что он сказал, было:
– А ведь мы всего два дня с тобой знакомы.
– Больше. Со вторника.
– Точно. Значит, пять дней.
– Жалеешь?
– Нет. Но думаю, может, ты и правда ведьма?
Я попыталась улыбнуться, но мне было не смешно.
Разрушения, которые оставила после себя буря, мы с Матвеем заметили сразу, как только показалась Лавела. В домах, стоящих на самом обрыве, были выбиты окна, крыши продырявлены. Белая краска на рамах потрескалась и осыпалась кусками. Цветы перед бабушкиным домом выдернуло вместе с корнем и унесло. Высокая трава на обрыве примялась к земле, будто ее расчесали огромным гребнем.
