Вкусно пахнет разогретым на сковороде сливочным маслом, будто ванилином. Виктор закинул спагетти вариться, тушит помидоры с луком и чесноком. Тина пьет вино, легкое, немного газированное, режет шпинат. В маленькой квартире жарко, потому что июнь и включена плита.
Виктор открывает дверцу под раковиной, хочет выбросить что-то, может, коробку из-под макарон, может, шелуху от чеснока.
Вдруг спрашивает, указывая на открытую дверцу:
– Ты вчера пила?
– Что? Нет.
– В мусорке две банки из-под сидра.
– А, да. Пила. Позавчера вроде бы.
– Зачем?
– Что значит зачем? Захотела.
– Любишь выпить в одиночестве?
– Всего один раз.
– Откуда мне знать, что один?
– Потому что я говорю…
Дверца без доводчика резко захлопывается, Тина вздрагивает, проходится острым, заточенным Виктором ножом по пальцу, нет, по ногтю, разрезает еще мягкий после горячего душа ноготь на большом пальце, кусок пластины отходит от кожи. Из Тины вырывается испуганный крик, палец болит, она прижимает ноготь обратно к коже. Виктор обнимает ее, целует, успокаивает, больше не злится. Усаживает ее за барную стойку, подливает ей вина, просит посидеть, он сделает все сам. Успевает и заняться соусом, и принести ей перекись. Она сидит и пьет вино, которое так легко пьется и так приятно пузырится. Когда Виктор ставит перед ней тарелку пасты, Тина уже пьяная и безумно голодная. Виктор что-то говорит, она плохо слушает, набивает рот – черри, такие сочные, разливаются по рту, горячий сыр тянется, остается жиром на губах, макароны альденте липнут к зубам. Доедает наконец, включается в разговор.
– Значит, ты посмотрела про кицунэ-цуки?
– Да! Я это и хотела обсудить.
– И что там?
– Я нашла шикарную статью про какую-то деревушку в горах в Японии, где смешались религии, официальные и местные культы. Там сильна вера в духов природы и все такое. Местные думают, что лисы могут вселяться в людей. Автор рассказывает интересный случай одержимости лисицей, а в конце пишет, что хоть это и похоже на диссоциацию, кицунэ-цуки нельзя назвать диссоциацией в полной мере, это ее локальный вид. Важна не только личная травма. Большую роль играет место распространения психического расстройства, религия, мифы, даже условия жизни одержимых. Я думаю, что-то подобное написать об икоте, про историю, религию, суеверия в Суре. Это деревня на Пинеге, где однажды была целая эпидемия икоты. В общем, это не обычная диссоциация, это более сложное социально-культурное явление.
Все это время Тина теребит свой сломанный ноготь, линия разлома доходит почти до середины. Кусок ногтя расшатывается, все больше отрывается от кожи, оголяя красноватую плоть.
– Это все ты за пару дней нашла и придумала? Значит, не зря я тебя так хорошо накормил.
Тина кивает, широко улыбается, глаза блестят. Она резко дергает, откалывает ноготь, дикая боль пронзает палец, хочется завыть, но в этот момент Виктор обходит барную стойку и начинает целовать Тину. Он отодвигает тарелки, бокалы и сажает ее на длинный высокий стол. Тина подставляет ему шею и поворачивает голову в сторону, где лежит грязная посуда. Оттуда на нее смотрят пустые глазницы маски кицунэ.
– Думаешь, ты тоже можешь колдовать? – прошептал Матвей.
Я громко захохотала. Смех эхом разлетелся по сосновому бору. Тропинка была усыпана рыжими иголками, они ломались с приятным хрустом под нашими кроссовками.
– Тише ты. – Матвей тоже засмеялся, прикрыл мне рот теплой ладонью, а потом обнял за плечи и поцеловал в щеку.
– Прости! Ты так смешно это спросил. Страшно тебе стало? – спросила я, беря его за руку.
– А тебе нет? Неприятно, знаешь ли, после такого было одному среди ночи по реке грести. Ночь светлая, это да, светло почти как днем. И все равно жутко, есть что-то неприятное в светлой ночи. Это как-то неестественно. В Питере они однозначно темнее. В общем, плыву я на лодке, вспоминаю тебя в реке, твои руки над поверхностью. Смотрю на воду впереди, и все время кажется, что там твои руки хватаются за воздух. Появляются из воды сначала в одном месте, потом в другом. Подплываю ближе, а там, конечно, ничего нет. Игра волны и света. Или коряги.
– Мои руки были всю ночь при мне.
– Это хорошо, а то я было подумал, что ты забыла их в реке. – Матвей улыбнулся. – В общем, кое-как доплыл. Потом шел по Суре, там никого. Гробовая тишина. И храм еще этот в самом конце села стоит, весь в лесах, без куполов. Серый, как ночь.
– Короче, натерпелись мы.
– Не то слово. А теперь ты, значит, думаешь, что могла бы заговоры читать, как твоя бабушка?
– Не знаю. Как вспомню Антонину, так мурашки бегут. Но с другой стороны, а если я правда могла бы заговоры читать? И помогла бы Антонине?
– А ты бы хотела попробовать?
– Честно говоря, я боюсь.
– Что не получится?
– Наоборот. Что получится.
– Мне кажется, так просто, ничего не получится. Надо жить в деревне и верить во все это.
– А ты сам не стал верить в колдовство, когда мы Антонину вчера увидели? В то, что есть какая-то нечистая сила?
