– Пока что я это осмысляю. Я и так никогда не отрицал, что есть что-то странное в мире. Особенно в таких местах. Хочется назвать их Богом забытыми, но храм-то реставрируется. Да и вообще. Тут такая красота. Бог точно не забыл про них.
– А в Бога ты веришь?
– Скорее нет, чем да. А ты?
– Скорее да, чем нет. Меня, кстати, в детстве крестили тут, на Пинеге.
– А меня не крестили. У нашей семьи сложные отношения с Церковью. Мой дед в советское время иконы перепродавал за границу как антиквариат, прикинь. Скупал их дешево вот в таких деревнях, как Сура, Лавела. Иногда они приходили в храмы под видом реставраторов, иногда к старикам прямо домой наведывались. Потом в Европу вывозили для коллекционеров русской иконописи.
– Так все-таки поэтому ты занялся монументальной живописью? Почему не рассказал тогда?
– Скорее, как я и говорил раньше, это больше связано с отцом. Но история деда занятная, особенно сейчас, когда я, его внук, реально работаю над реставрацией храма. А не рассказал, потому что это незаконно было. Ну и просто подло.
Я обернулась – позади смыкался лес. Если бы не кусты, из-за редких сосен можно было бы разглядеть деревню Осаново, через которую мы прошли, чтобы добраться до бора с языческими идолами. Осаново – деревня мертвых, где больше никто не живет.
– Ты запоминаешь, откуда мы пришли? – спросила я Матвея.
– Не совсем. Но конфеты кидаю.
Конфеты в ярких обертках вручила нам бабушка Тая. Она посоветовала рассыпать их по пути, чтобы легко найти выход из леса. Обычно в таких случаях повязывают ленточки на ветки, но у сосен они растут слишком высоко. Все конфеты нам было велено подобрать на обратном пути.
Матвей пришел, когда мы с бабушкой Таей мыли посуду после завтрака. Горячие блины, сметана, варенье, свежие ягоды, сгущенка, крепкий чай. Бабушка Тая несколько раз всплеснула руками, расстраиваясь, что мы только все убрали, а блины уже совсем остыли. Матвей заверял ее, что хорошо поел, но бабушка Тая уже ставила чайник, заново разогревала сковородку. Мы снова сели за стол. Я молча слушала, как они обсуждают Суру, наблюдала, как Матвей съедает пятый по счету блин, потом шестой, тянется за седьмым, но стесняется взять, ведь говорил, что не голоден. Это было очень мило, и считала я из любопытства.
Потом мы думали, куда бы пойти погулять, хотели посмотреть что-то интересное, и я спросила бабушку Таю, где именно находятся те идолы.
– Лучше бы вам туда не соваться, ребятушки. Знаете, говорят еще, что на том месте целый народ себя убил, когда новгородцы-то пришли. Не очень хорошо туда ходить.
– Мы только посмотреть, бабушка.
– Таисья Степановна, хочется такое своими глазами увидеть. Никогда не был на языческом капище.
– Да, я тоже, – сказала я.
– Матвей, смотри у меня. Внучку тебе доверяю.
– Я буду беречь ее, Таисья Степановна.
– И себя береги. Сильно не бродите, недалеко эта поляна. Заблудиться сложно, бор небольшой, но там иногда водит, будто кто за руку берет и путает тебя, забываешь, откуда пришел и куда идти. Но раз вы вдвоем, то такого не случится. Главное, не разделяйтесь, – бабушка Тая вздохнула. – Может, с вами мне пойти? Боюсь я за вас.
– Бабушка, все хорошо будет, отдыхай.
– Не вернетесь к ужину, пойду вас искать.
– Все будет хорошо, Таисья Степановна, мы только посмотреть.
– Конфеты возьмите, по пути своему рассыпайте, чтоб вернуться. Только потом все соберите, – бабушка Тая грустно посмотрела на нас. – Лучше бы просто по берегу погуляли, искупались, хорошо ведь на улице.
До Осаново мы с Матвеем добирались по реке. Каждый раз, как лопасти весел опускались в воду и пропадали из вида в черной глубине, мне становилось не по себе. В тот момент я жалела о том, что мы делаем. Испугалась последствий. Но отогнала эти мысли, как не мои собственные, а навязанные Изой, и постаралась больше об этом не думать. Я хотела быть, как бабушка Тая, которая ничего не боится.
Потом шли по Осаново, которое решили получше рассмотреть уже на обратном пути. В сосновом бору было светло, просторно, видимость хорошая, мы шли, разбрасывая конфеты, и их яркие обертки были единственной нашей связью с миром людей. Когда я увидела то, что мы искали, я резко остановилась, Матвей тоже встал как вкопанный, будто корни деревьев обхватили наши ноги и не подпускали ближе. Мы знали, куда идем и что хотим найти, но представляла я себе это не так. Думала, это преувеличение, думала, все можно списать на природу. Фыркнем и пойдем обратно – подумаешь, какие-то пеньки в лесу. Но это были именно идолы, не просто какие-то пеньки. Огромные черные углубления-рты, улыбающиеся, с уголками, устремленными вверх, как у Джокера, как у Гуинплена, героя романа Виктора Гюго, были пустыми и бездонными. У одного из идолов, видимо, самого главного, рот был больше, чем у остальных, он переходил в длинный провалившийся нос, а на щели-глаза челкой ложилась бугристая мертвая кора. Напротив этого идола стояло дерево с аккуратно вырезанным дуплом, по форме напоминавшим голову кричащего человека на картине Мунка.
