Ну это потом было. А сначала еще с Егором беда приключилась. Горе самое настоящее. Тае не знаю, за что это все. Говорит, она сама виновата. Мол, они с Милой, милой Милой, Егоровой женой, какой-то заговор прочитали, чтобы Егор не пил больше. Спасти его хотели, а сами вроде как убили его. Пить перестал он совсем. А перед смертью будто нахлебаться хотел, столько воды наглотался, что река чуть обмелела, это я заметила на следующий день, как Егор пропал. Вроде как утонул, да только не нашли его. Поэтому Тая с Милой и подумали, что это из-за их колдовства все. А как они горевали. Это я ведь с Алей тогда сидела, больше них заботилась о девочке. Я, бабка сумасшедшая, местная кликушка. Так, верно, сказали той городской женщине, когда она приехала. Мол, с ребенком кликуша сидит, а мать и родная бабка тоже, поди, с ума сошли. Та городская женщина вся в кольцах была. Камушки так и сверкали на пальцах, пока она Алю обнимала, гладила по волосам. Глаза яркие, губы красные. Волосы выжжены, как по телевизору у актрис. Такая вся начесанная, что болонка. Забрала Милу с Алей, на Таю так орала, что Пинега взволновалась, из берегов чуть не вышла. Деревья в лесу ходуном ходили. Думала, еще одна ворожиха прибыла, что ли, с Таей силами меряются. А потом все успокоилось. Только Егора так и не нашли, так и не похоронили.
Теперь вот Аля вернулась. Так похожа на Егора. Леша говорит, на мать, но это он лукавит. Егора вспоминать не хочет. Они ведь вместе были, когда Егор утонул. Но что там произошло, не знаю. Из него слова не вытянешь. Только самый терпеливый рыбак, поди, выловит словечко. Но тогда Леше пришлось все рассказать. Выпили, полезли в реку. Леша вышел, Егор уплыл за поворот и не вернулся. Больше ничего не знаю, больше ничего он не говорит.
Словом, когда Алю я увидела, сразу решила, что она-то и может мне помочь. Тая уже слаба, годы-то идут. Но должна же она была кому-то передать все, что умеет. Вот, видимо, Але, кому же еще. Никого больше ведь нет у Таи. Только девочка сюда не приезжала совсем, бабку свою не знает. И все равно она моя надежда самая последняя. Может, умру я, может, только икота жизнь во мне и держит. А может, освобожусь. Терять мне нечего. Все потеряно. За Лешей Тая присмотрит, что ей еще остается? Кто ей еще остается?
Скоро они за мной придут. Я готова. Сегодня больно, как давно не бывало. Икота все слышит, знает, что будут опять ее изгонять, вот и ходит по телу. Но скоро все закончится. Вот, кажется, идут. Тая с Алей. Сейчас в дверь постучат и позовут меня.
В бане жарко. Воздух горячий, обжигает ноздри. Пахнет мятой, хвоей. Я лежу на сухом дереве, вижу, как по шее у Али текут крупные капли пота. Она голая, загорелая, кожа переливается, как песчинки на солнце. Тая ей что-то нашептывает, я слышу плохо.
Икота, икота, перейди на Федота… Это не сработает, сколько раз ни скажи. Это не от моей икоты заговор. Тая знает другие.
Поднимаю голову и вижу, как беснуется комок внутри меня, ходит по животу. Стараюсь не закричать, но знаю, что не я, так икота будет орать на всю Лавелу.
Аля подходит, я закрываю глаза. Успеваю заметить в ее руках большую кастрюлю, будут поить меня блевотной травой, будут растирать, чтобы она в каждую пору попала, икоту выкурила.
– Антонина, можно попросить вас сесть? – слышу дрожащий девичий голосок.
Сажусь. Открываю глаза. Аля протягивает мне в руки ковшик. Пластик быстро нагрелся, держать горячо, пить совсем уже невыносимо. Но я пью, горло дерет, будто что-то большое глотаешь, горлу не по размеру. Хочу, чтобы пришла Снежная Баба и обняла меня. Зиму хочу, снег хочу.
Чувствую, как горло нагревается и расширяется. Но это уже от того, что рвота подступает. Меня тошнит, Аля подставляет таз. Бедная девочка. Вижу в тазу красно-желтое месиво. Будто разбили яйцо, а внутрь желток с кровью. Это еще не икота, это я сама.
Снова поят меня. Тая что-то приговаривает, командует Але повторять. Понимаю, что Тая отвела Але тут главную роль. Сама только подсобить может, направить.
Аля берет мою руку, кожа повисла вся в трещинах, бугорках и пятнах. У нее кожа гладкая, на моих руках волоски все отмерли, а на руках Али пушатся и топорщатся. Аля протирает, сначала мягко, потом начинает давить, будто наждаком. Мне кажется, что горячий настой расплавит мою кожу, и потечет она как смола, вся с меня стечет, и не будет больше меня, только икота одна останется. Икота – мое проклятье, мое единственное наследие, от которого я хочу избавиться, чтобы ни к кому она не перешла, как ко мне когда-то.
Сколько детей я потеряла, еще в утробе, только Леша один сумел. Но и его я потеряла.
Голова вот-вот лопнет, икота сейчас в нее забралась, потому что тело огнем горит, горит ее дом, только чердак пока еще пламя не охватило, но все уже в дыму. А надо бы гнать икоту вниз, чтобы выходила. Значит, сейчас за голову мою примутся.
