Я немного посидела на крыльце, опять зашла в дом и обошла каждый его уголок, будто бабушка могла закатиться куда-то под кровать или трюмо. Проверила баню, огород, снова подошла к обрыву, но спускаться не стала, боялась отходить далеко от дома. На обрыве я повторила рисунок танца, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться, хоть чем-то себя занять. Мне хотелось сделать что-то хорошее, что-то полезное. Что-то такое, что искупит все мои поступки.
Тогда я направилась к соседскому дому. Где-то недалеко одобрительно промычала корова. Я тихо постучала и вошла. Пахло рыбой. Обувь я решила не снимать и осторожно заглянула на кухню. На столе рядом со скомканным полотенцем для посуды лежала отрубленная голова зубастой щуки. Антонина что-то говорила в тот вечер про щуку. Рядом громоздилась грязная посуда, на полу стояли бутылки.
– Кто-нибудь есть дома? – вполголоса спросила я.
Никто не ответил, я прислушалась. На липучке у открытого окна жужжали мухи. Еще что-то жужжало, и я не сразу догадалась, что это холодильник. Электричество. Его все-таки дали. А я так привыкла к глухой первобытной тишине. Что-то заскрипело в глубине дома, там, где я уже бывала, там, где стояла кровать, на которой мы удерживали Антонину.
– Антонина? Это Аля, – уже чуть громче сказала я.
Я медленно шарила по кухне глазами и не сразу заметила в темном проеме Антонину. Я вздрогнула. Она будто всегда тут и стояла, как истукан, половина лица в тени. Ее морщины были похожи на трещины на дереве, а волосы, как когда-то у меня, были спутаны в клочья. На ее ночнушке коричневели пятна, может быть, от супа или от рвоты. Она сморщилась и стала ковыряться пальцами в зубах.
– Кости, – пояснила она.
– Антонина, я пришла сказать, что помогу вам.
Ее лицо вытянулось. Она прижала руки к впалым щекам, а потом запустила пальцы в волосы, как грабли в густую траву. Я думала, она начнет их вырывать, такими напряженными казались ее движения, но она так и осталась стоять, впутав пальцы в гнездо седых волос.
– Поможешь?
Я кивнула.
– Спасибо тебе, – зашептала она.
– Может, вам и сейчас помочь прибрать здесь? Я приберу, – сказала я, оглядываясь.
– Нет-нет, я сама! Сама! – почти закричала она и заметалась по кухне. – Не смотри, не смотри! Уходи! Уходи! Прошу!
– Ладно. Извините, – я немного помялось между кухней и коридором. – Скоро увидимся. Мы с бабушкой Таей придем к вам.
Антонина уже не слушала меня, а гремела бутылками. Мне было ее ужасно жаль, но я поняла, что ей стыдно так же, как и мне. Мы обе хотели остаться одни, чтобы никто больше не видел нашего стыда. Я тихо вышла из соседского дома, аккуратно закрыв за собой дверь.
Волосы – что гнездо сороки. Смотрю на себя в зеркало и почти ничего не вижу – одна муть передо мной, пыль налипла толстым пушистым слоем так, что не отмоешь.
Сороки строят гнезда-шары, с круглой крышей. Так их точно никто не достанет, не украдет их птенцов. Сороки умные. Строят не одно гнездо, а сразу семь. Сбивают хищника со следа.
Волосы спутались в круглый шар, грязные пряди склеились, теперь уже и на волосы-то это не похоже. Обкорнать, как у Егоровой дочки Али. Да пойти на это не могу. Снова не могу.
Были у меня когда-то волосы так волосы. Но становятся они все короче, будто растут внутрь головы, а не наружу. Знаю я, кто их пожирает, втягивает обратно. Тот, кто давно во мне сидит. Он и волосы мои пожирает, и тело мое из-за него скукоживается да иссушается.
А раньше Снежная Баба всегда плела мне три косы – Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух, говорила она. Сколько ж мне тогда было? Не помню. Но Снежную Бабу я любила больше всех на свете. И сейчас больше всех люблю. Помню, как пришла она к нам. Сидела на крылечке и раскачивалась, снегом ее запорошило. Жуткая метель тогда была. Мать вышла к ней, спросила, чего это она и кто. А та сказала, что не помнит, метелью ее сюда нанесло и нет у нее больше дома, пойти некуда, только снегом стать да сойти по весне. Мать сказала, что сказок таких она не понимает, но впустила Снежную Бабу к нам и отогрела. Я смотрела на ее почерневшие от холода пальцы ног и мерзла сама до мурашек, руками еле двигала, будто в самом деле тоже отморозила. Подошла к Снежной Бабе вместе погреться у печи. Мать готовила нам что-то, помню, пахло так вкусно, что слюной весь рот заполнился. Снежная Баба была очень печальна, и я погладила ее по голове, как делала мама, когда грустно было мне. Снежная Баба посмотрела на меня и улыбнулась, сказала, что я ее ангел-хранитель, а я не знала, что это такое, даже не слышала слов таких. Снежная Баба сказала не говорить это матери, мало ли что, а я и не запомнила, что именно не говорить. Это потом я уже узнала от нее про ангелов, про Бога-Отца, Бога-Сына и Святого Духа.
