Тина молчит, пойманная с поличным, не знает, что сказать в свое оправдание. Она давит вилкой на фисташку. Мягкий орешек показывает зеленое нутро под коричневой кожуркой.
– Так ты с ней общалась уже? Или откуда она знает про кицунэ-цуки, а? Тина?
– Я ответила ей. Мы немного пообщались.
– Вот как, значит? За моей спиной?
– Я забыла тебе рассказать.
Виктор смеется, из его рта вылетает крошечный кусочек феты и падает Тине на руку. Ей становится противно. Она вытирает руку о стол.
Виктор отодвигает тарелку и складывает руки в замок, будто на экзамене. Сейчас Тина для него только аспирантка, которая не знает ответов на его вопросы. Обычно она готовилась хорошо, но сегодня расслабилась, потому что решила, что заслужила его расположение, что она его любимица.
За окном идет снег. Большие мокрые хлопья завтра превратятся в серую грязь. Виктор сжимает челюсть, будто что-то жует. Челюстью он двигал даже во сне, скрежетал зубами. Тину часто будил этот скрип, но она не сразу поняла, что это такое. В первый раз она подумала, что кто-то ломится в квартиру. Спросонья она перескочила через Виктора и тихонько подкрадывалась к двери посмотреть в глазок. Никого в коридоре не было, никто не ковырял отмычкой ее замок. Она услышала этот скрип снова – он раздавался из комнаты. Тина вернулась и прислушалась. Виктор перевернулся к ней лицом и снова заскрежетал. Она увидела, как двигаются его челюсти, и ей стало смешно, захотелось его расцеловать от облегчения и приступа болезненной нежности. Тина снова кралась, теперь уже к кровати, она села рядом и смотрела на Виктора, как он спит. Она поцеловала его в плечо, лизнула высохший соленый пот, который остался на коже после секса. Тина хотела, как кошка, свернуться у него под боком и проспать так всю ночь. Она решила, что и правда смогла бы стать для Виктора просто кошкой, а может быть, такой она и была. Такой, какими бывают бездомные кошки. Привязчивая, доверчивая, глупая. Испуганная. Виктор ее кормил, позволял ей долго спать, гладил ее по шерстке, иногда шпынял. А еще она всегда сидела дома и всегда ждала Виктора. Тина плакала и жалела себя. Потому что бездомные кошки, как ни крути, одиноки, слишком боятся, что снова станут ненужными.
– Ты не можешь писать про кицунэ-цуки, потому что это я тебе про нее подсказал. Ты будешь писать об этом либо со мной, либо ни с кем.
– Это несправедливо!
– Правильно. Несправедливо по отношению ко мне. Не стыдно тебе? Кидать меня и наше исследование.
Тина чувствует, как внутри пузырится вино, что-то кипит в крови. Ярость, храбрость. За время общения с Анной Борисовной и отсутствия Виктора она почти вернула себе себя, и надо держаться за это чувство. Слишком долго Тина ничего не хотела, боялась чего-то хотеть, потому что думала, что этого не получить. Впервые за несколько лет она нашла то, что ее заинтересовало, то, чего она пожелала. И снова ее как собачонку – на поводок и к ноге.
– Виктор. Я буду писать эту статью, – говорит Тина и машинально допивает бокал. Просто потому что он стоит тут, под рукой.
Он улыбается как-то слишком ехидно, будто знает, как ее обыграть, будто заставит ее делать все, что он ей скажет.
– Ну и где она?
– Кто она?
– Бутылка.
– Какая бутылка?
– Я же вижу, что ты выпила еще до моего прихода. От тебя несет.
Тина краснеет. Виктор встает и идет шарить по шкафам. Громыхает дверцами без доводчика.
– Ну, где? – все повторяет он.
– Нигде, Виктор! Нигде! – кричит Тина, хватает его за руки. Бутылку она засунула в корзину с грязным бельем.
– Ну что, не скажешь?
– Ничего у меня нет.
Виктор качает головой, разочарованно вздыхает. В его глазах жалость и, может быть, что-то еще, Тина не может распознать. Наверное, отвращение. Она отворачивается и подходит к окну. Смотрит, как снег падает и пропадает на стекле, на котором еще остались следы от ее пальцев и лба.
– Ты бы знала, как меня это все достало, – слышит она из-за спины. – Эта кухня, где вечно пустой холодильник, а из раковины воняет! Меня достал твой диван. Каждый раз я боюсь, что он подо мной сломается, простынь вечно скатывается, вечно мокрая от пота. Носки после твоего пола черные, я их даже не стираю – сразу выкидываю. В ванне сток засорен, вода вообще не уходит! Когда я кончаю мыться, она уже по колено! К тому же слышно каждую соседскую струю! И ты! Ты, Тина, тоже меня достала. Ты скучная и ленивая, вечно ноешь, прилипаешь, хочешь есть, вечно пьешь. Из твоего шкафа валится одежда, хотя одеваешься ты в одно и то же. При этом мне некуда даже штаны свои повесить! Тут будто цыганский табор живет, а не ты одна. По всему дому какие-то блестки, волосы. Но больше всего меня бесит, что ради всего этого мне надо забраться в самую жопу города, в это гетто, прождать этот долбаный лифт, который потащит меня на твой дурацкий двадцать второй этаж. Я не могу больше у тебя оставаться. Ты мне противна. Каждый раз мне хочется сигануть из твоего окна – так мне тут паршиво.
