Но Матвей не улыбнулся, сказал только, что не мог отказать родителям в покупке квартиры, потому что это делало его маму счастливой. Она попросила Матвея принять у отца этот подарок, а сама занялась дизайном квартиры. Это разнообразило ее дни, и она стала меньше пить, чаще приезжать в Петербург, подбирать материалы, общаться с фирмой, которая работала над интерьером. Аля всего этого не знала, до ее переезда они с Матвеем не общались, и даже поначалу стала с ним жить не как его девушка, а как соседка. Общагу Але дали в Петергофе, деньги у мамы с Изой она просить не хотела, потому что разругалась с ними перед новым своим побегом. Они переводили ей небольшие суммы на карточку, но их мало на что хватало. Мама с Изой не знали, что в Питере жизнь дороже. Сначала Аля моталась от Петергофа до Васильевского острова, уходило на это полжизни, и она попросилась к Матвею, думала, он живет где-то в коммуналке в центре города и договорится, чтобы ей там же сдали комнату. Но Матвей пригласил ее в свою трешку.
Аля тогда поступила в магистратуру, еще продолжала изучать журналистику. Первые два месяца в новом городе ей дались тяжело – огромные расстояния, толпы людей, необходимость заботиться о себе самой при полном отсутствии личного пространства, что в транспорте, что в общежитии. Больше всего пугали потоковые лекции, где преподаватели говорили в микрофон, где собирались все студенты-журналисты, и Аля не могла понять, как оказалась среди них.
После Алиного переезда к Матвею они сошлись довольно быстро. Однажды в ноябре они сидели на кухне, Матвей рассматривал каталог работ с какой-то выставки, Аля чуть не плача читала про спираль молчания и другие концепции по теории массовых коммуникаций. Она устала, засыпала, но впереди было еще столько всего.
– Устала? – спросил Матвей.
– Немного, – отозвалась Аля.
– Хочешь кофе?
– Не знаю, боюсь, не засну потом.
– Тогда, может, прогуляемся?
– Хорошо, но недолго.
Недалеко от дома Матвея было место, где целыми днями гоняли живые полотна – мультимедийные выставки картин, которые проецировались на стены и потолок. Матвей предложил зайти туда. Они устроились на пуфиках, галерея скоро закрывалась, и кроме них никого больше не было, поэтому специально для Али с Матвеем кураторы поставили презентацию про Айвазовского с самого начала.
– Ничего, что Айвазовский? – спросил Матвей.
Вода разливалась по стенам, море бушевало прямо у них над головой.
– Нет, все в порядке, – сказала Аля.
Она закрыла глаза, ей нравилась музыка, темнота зала, который освещали только брызги волн Айвазовского, но читать факты о художнике совсем не хотелось. Она пыталась вспомнить определение спирали молчания, как вдруг Матвей взял ее за руку.
– Вспомнил, как мы с тобой проводили ночи на берегу, – сказал он и крепче сжал ее руку.
Это Аля тогда после Пинеги свела их общение на нет. Она жалела об этом, но до переезда сюда знала, что ей нечего предложить Матвею. Сейчас же она была рядом, жила в его квартире и никуда не собиралась больше сбегать. Она уже была в месте назначения.
– Ты как? – спросил он.
– Я скучала.
– Пересядешь ко мне?
Аля перебралась со своего пуфика на его, он обнял ее и прижал к себе.
– Я тоже скучал, – сказал он.
Они целовались, пока совсем рядом с ними боролись друг с другом и со стихией морские суда, пока не закончилась презентация, сообщив, что Айвазовский умер во сне.
Они стали жить вместе как пара, Матвей готовил, Аля прибиралась. Он встречал ее из университета, рисовал у себя в мастерской, пока Аля занималась, писала магистерскую диссертацию. Они завтракали, ужинали и засыпали непременно вместе. Ходили вместе в кинотеатры, где нельзя хрустеть попкорном во время просмотра европейского кино с субтитрами. Ходили на выставки в маленькие галереи, вход в которые было не так просто найти, зато часто за него не надо было платить. Все выходные они тоже проводили вместе: смотрели сериалы, ели мороженое и пиццу, много гуляли, особенно летом, иногда по ночам, снова и снова обсуждая, что настоящие белые ночи на Пинеге, а не здесь. В остальное время Пинегу они вспоминали редко, только если ту неделю на берегу, когда они засыпали прямо на песке, и он не казался им ни твердым, ни холодным, потому что главное было просто быть вместе. А теперь у них была своя квартира, своя постель и целая жизнь впереди, которая не должна была закончиться никогда, по крайней мере, не так быстро, как тот июль.
