- Но ведь в этой школе дети без роду, без племени. Родители их неизвестны, - с жаром начал священник. - Воспитание им дается самое грубое. Внушаются материалистические идеи, дети отвращаются от церкви, от религии. И что удивительного! Ведь этой школой руководит Марселина Берто! Вы ее не знаете, сэр, но нам-то она хорошо известна! Это вдова партизанского командира, особа, которую я за все время ни разу не видел в церкви. Конечно, она коммунистка. Это она, ручаюсь вам головой, послала детей собирать подписи и пожертвования. А раньше они бегали по всему городу и собирали подписи под воззванием Москвы, которое они называли Стокгольмским и о котором вы, разумеется, слышали. Им это прошло безнаказанно, потому что, видите ли, это дети, а дети не ведают, что творят... Но поверьте мне, сэр, эти дети, - священник сделал ударение на слово "эти", - отлично знают, что творят!..
- Гм... это интересно, - сказал американец. - Это весьма интересно! Благодарю вас, святой отец, за сообщение. Учту. - И с безмятежным видом он принялся обрезать ножичком толстую сигару, затем прикурил ее от серебряной зажигалки и прошелся по комнате, брезгливо высматривая наименее ветхое и засаленное кресло. Наконец выбрал и уселся, выставив на середину комнаты ноги в начищенных ботинках.
"Никакого воспитания, - решила про себя госпожа Фонтенак. - Но когда, когда же он заговорит о Рембрандте?" Она не выдержала:
- Итак, вас привел ко мне, если не ошибаюсь, интерес к искусству?
Американец вынул изо рта сигару.
- Интерес... к чему? - изумленно переспросил он.
- Вероятно, вы, как все ваши соотечественники, коллекционируете картины и предметы искусства. И пожаловали в замок посмотреть знаменитую картину Рембрандта, - любезно объяснила госпожа Фонтенак. - Эта картина принадлежит моему семейству уже почти двести лет. Но теперь, в силу сложившихся обстоятельств, я вынуждена с ней расстаться...
"Ага, вот оно что! Ну ладно, будем подыгрывать старухе. Не все ли равно, под каким предлогом завязывать здесь связи", - подумал Вэрт. Он сказал:
- Вы совершенно правы, я именно интересуюсь живописью. И именно... мм... этим самым... Рембрандтом...
- Тогда прошу вас в галерею, - пригласила госпожа Фонтенак, с трудом приподымаясь с кресла, которое цеплялось за нее всеми своими пружинами. "Боже, только бы он не оказался знатоком, только бы не заметил подделки! Прошу тебя, боже!" - молилась она про себя.
Владелица замка могла не бояться: Вэрт отнюдь не был знатоком искусства.
В сопровождении священника они прошли в так называемую картинную галерею - длинную темную комнату в уцелевшем от бомбежек крыле замка. По стенам галереи были скупо развешаны сомнительные копии с известных картин или просто литографии, которые из тщеславия собирал покойный господин Фонтенак. Старая хозяйка останавливалась и величественно указывала на полотна, произнося время от времени:
- Веласкес! А это Веронезе... А это, вы, разумеется, уже угадали, Тинторетто.
- Ага. Так! Изумительно! Превосходно! - механически отзывался Вэрт, обходя военным шагом галерею.
Наконец старуха остановилась у занавешенной зеленым коленкором картины.
- Прошу вас, господин кюре, откиньте занавеску, - томным голосом произнесла она. - Такое сокровище необходимо беречь от влияния слишком сильного света, - добавила она, повернувшись к Вэрту.
Священник отдернул занавеску, и перед американцем открылось черное полотно, на котором только с величайшим трудом можно было разглядеть какие-то силуэты.
- Вот он, Рембрандт! - старая хозяйка от волнения еле держалась на ногах. "А что, если этот янки сейчас отрубит: "Какая гнусная мазня! Не втирайте мне очки, старуха!" - и уйдет, хлопнув дверью?"
К удивлению и величайшей радости госпожи Фонтенак, ничего такого не случилось. Вэрт твердо помнил, что перед великими произведениями искусства следует хранить благоговейное молчание. Поэтому он стоял очень долго молча перед черным пятном в золотой раме.
- М-могучая картина, - промычал он, наконец, с трудом подобрав подходящее случаю выражение и пряча зевок.
У госпожи Фонтенак отлегло от сердца. "Не заметил! Не заметил!" - пело и ликовало все ее ветхое существо.
Она совсем осмелела и даже потребовала, чтобы священник открыл ставни. Скрипя на ржавых петлях, отворились потемневшие от времени створки. В мутное, много лет не мытое окно слабо проник солнечный свет.
- Откройте и окно, господин кюре, - попросила госпожа Фонтенак.
Священник с трудом распахнул скрипучую раму, и в галерею хлынул напоенный запахом жимолости и винограда ветер. Старуха, дрожа, протянула капитану бумагу, сфабрикованную Морвилье.
- Взгляните, вот сертификат...
- Ага, очень хорошо... - американец повертел бумагу в руках. - Все в совершенном порядке!
- Мой сын, господин Пьер Фонтенак, считает, что картина - настоящая жемчужина. Он большой знаток живописи...
- Я имел удовольствие встречаться с вашим сыном в Штатах и в Париже, - прервал Вэрт госпожу Фонтенак. Сонливость его как рукой сняло. - Ваш сын, сударыня, из тех людей, которые понимают, что будущее Франции в большой мере зависит от контакта с нами.
