Как стволы гигантских пушек, подымались и устремлялись в небо трубы завода "Рапид". От нагретого за день асфальта, от реки подымались теплые туманные испарения, и в узких уличках Заречной стороны было, как в прачечных, жарко и влажно. Здесь почти не росла зелень. Только изредка где-нибудь во дворе торчал одинокий каштан или куст шиповника цеплялся за каменную стену. Но женщины все-таки ухитрялись разводить цветы на подоконниках, на крохотных железных балкончиках. И красная герань примешивала свой пряный, похожий на маринованные огурцы запах ко всем другим испарениям улиц.
В тяжелом, неподвижном воздухе вертикально подымались дымки папирос. Женщины вынесли из домов стулья, уселись было с вязаньем поболтать, как вдруг ребятишки закричали: "Полиция! Пожарные!" И все потянулись поглазеть, как будут стирать надписи, которыми восторгалась уже целые сутки вся Заречная сторона, и поиздеваться над посланцами префектуры.
С точки зрения префекта здесь был самый крамольный, самый беспокойный район: все жители до одного смутьяны и забастовщики, все до одного дерзкие спорщики и насмешники, почти все сторонники красных. Это здесь, в Заречной стороне, было собрано больше всего подписей под Стокгольмским Воззванием и под воззванием Пакта Мира. Это здесь происходили сборища местных коммунистов и отсюда выходили рабочие демонстрации, за которые префекту каждый раз влетало от парижского начальства. Здесь жили вожаки забастовок и те, кто писал враждебные надписи в адрес "эми".
Здесь знали и "Последнюю надежду". Вот и сейчас, проезжая, Марселина слышала приветливые возгласы, несколько раз кто-то окликнул ее по имени, кто-то помахал ей рукой. Она кивала в ответ и продолжала путь по узким уличкам. Темнело. Пришлось включить фары. Люди расступались и смыкались позади машины. Иногда тень человека, огромная, черная, подступала, казалось, к самым колесам, и Корасон, сидящий рядом с Матерью, невольно нажимал ногой на воображаемый тормоз.
Но вот Марселине пришлось окончательно застопорить: перед ней сплошной стеной стояла оживленная, весело и смешливо настроенная толпа. Кто-то, увидев ее в машине, закричал:
- Госпожа Берто, взгляните-ка, как здорово поработали наши ребята!
Марселина слегка пригнулась на своем сиденье, увидела горящие в сумраке буквы: "Янки, убирайтесь домой!" - и пожарных, усеявших лестницу.
- Гм!.. Интересно, чья это работа? - вымолвила она как бы в раздумье.
Корасон, сидевший рядом с ней, отвел глаза. Но Марселину не обманули безучастное лицо и незаинтересованный вид! Она продолжала:
- Значит, надписи сделаны вчера ночью. Позавчера я здесь проезжала, ее еще не было.
- Угу, - кивнул Корасон, все так же глядя в ветровое стекло.
- Но ведь ты должен был видеть надписи? Ты как раз вчера уезжал заниматься к Этьенну Кюньо и оставался у него на ночь, - неумолимо говорила Марселина. - Отчего же ты мне не рассказал о них?
- Я... видите ли, Мама, я... - начал было Корасон.
Марселина повернулась к нему.
- Ну, мальчик, выкладывай, - сказала она спокойно. - И не пытайся уверить меня, что это не ты! Я сразу поняла, что это твоих рук дело.
Корасон быстро взглянул на Марселину. В глубине темных глаз Матери он уловил что-то похожее на одобрение. Мальчик выпрямился. В конце концов он и не чувствовал себя виноватым. Кругом - он это отлично слышал - раздавались восторженные восклицания. Люди хвалили смелость тех, кто писал на стене. А какой же мальчик будет нечувствителен к таким похвалам?! И потом американцы видели надписи, стало быть, задача выполнена: обращение дошло до адресата!
- Ну что ж, раз попались, приходится сознаться, - Корасон изо всех сил старался сохранить независимый вид. - Всегда вы обо всем догадываетесь, Мама... В тот раз мы, правда, не занимались уроками, не до того нам было. Такой счастливый случай выдался: нам достали светящиеся краски! Мы уже знали, что в Марселе докеры тоже так писали. Вот нам и захотелось показать "эми", что думают о них здесь, у нас... Я предложил написать на стене завода, повыше, чтобы все сразу увидели. Посоветовались с Точильщиком, он нам раздобыл веревок и сказал, чтобы мы сколотили из досок подвесную люльку, как у маляров... Конечно, заводские ребята тоже стали нам с Этьенном помогать... Ну, остальное было уж нетрудно...
- Сумасшедшие! Легко могли разбиться! - прошептала Мать. Но во взгляде ее, брошенном на Корасона, была гордость.
- А кто дал вам светящиеся краски? - с любопытством спросила она.
Корасон потупился.
- Мать, я дал слово не говорить. Это... это один друг...
- Так. А Клэр знала?
- Угу.
- Наверное, даже помогала вам, мальчишкам?
- Угу.
- Это она достала вам краски?
- Нет. Но... один человек... ее знакомый...
- Хорошо, я больше не стану спрашивать.
Марселина снова тронула машину, осторожно лавируя среди толпы. Из освещенного ресторанчика лился томный, задыхающийся баритон аккордеона. Кто-то пел, кто-то громко разговаривал.
Уже почти совсем стемнело, когда "Последняя надежда" остановилась у облезлого пятиэтажного дома с пятнами сырости на стенах. Здесь жил Жером Кюньо.
