— Ты никого не найдешь, кто мог бы довезти тебя к ним. Тем более что говорят — их увезли в разные страны и в разные города. Ты не можешь идти пешком, не зная, куда именно держать путь. Это очень рискованно, и дороги очень опасны, тем более для такой одинокой женщины, как ты, — говорил имам мечети, в которой она остановилась. Потом спросил:
— Ты сказала, что судьба твоего мужа неизвестна?
— Да, я о нем ничего не знаю.
— Но тебе сказали, что его видели на дне оврага!
— Я раскопала могилы и не нашла его.
— А может быть, он был ранен и его кто-то спас. Ты не спрашивала о нем в больницах Иерусалима?
Ее пораженный взгляд остановился на священнослужителе:
— Нет. Не спрашивала!
— Почему?
— Потому, что мне не пришло в голову, что он ранен, так как все, кто попадали к
— Неужели произошло чудо, и он остался в живых, после того, как
Ее глаза наполнились радостью.
— Я сказал: может быть, что он ранен. Я об этом буду молить Бога. Но ты полностью не отдавайся надежде, чтобы не упасть с ее вершины и не разбиться, — сказал имам с сомнением, услышав ее слова.
— Я должна вернуться в Иерусалим! — проговорила Сурайя твердо.
Имам обещал ей, что посадит ее в машину, которая послезавтра поедет в Иерусалим. «Бог поможет тебе терпеть, дочка!»
— Но если я пойду пешком, может, дойду до Иерусалима раньше.
— А может, и не дойдешь!
— Но я не в силах ждать. Ты когда-нибудь чувствовал себя разорванным между двумя огнями, или между двумя ранами, или между двумя болями?! Я именно так себя чувствую.
— Да будет Бог с тобой, дочка моя!
— Да, у нас был раненый, которого звали Юсуфом, и он был таким, как ты его описывала, — ответила медсестра Сурайе. Сердце Сурайи было готово вырваться.
— Где он?
— Он позавчера вышел из больницы.
— Куда направился?
— Не знаю. Уходя отсюда, он не говорил, куда собирается пойти.
«Это неважно, — говорила Сурайя себе, плача и смеясь одновременно, — главное, что он жив. И мы обязательно встретимся с ним». Потом она опять обратилась к медсестре:
— А вы уверенны, что это он? На нем была полосатая рубашка?
— Это он. Я своими руками передала ему полосатую рубашку перед тем, как он ушел.
— Это ваша рубашка? — спросила медсестра Юсуфа, когда он собирался уходить.
— Да. Моя.
Кровь на рубашке уже засохла, так что рубашка потеряла эластичность и стала твердой, как засохший хлеб. Она разломилась на его теле, когда он одевал ее, и царапала его в разных местах.
В карман он положил листок бумаги, который ему дал его раненый сосед. Прощаясь и пожимая Юсуфу руку, сосед сказал ему:
— По этому адресу ты найдешь того, кто тебе скажет, как связаться с группами сопротивления.
Юсуф вышел из больницы и долго ходил по улицам, как заблудившийся. Он смотрел вокруг себя, но ничего не видел. Мир для него стал лишним, будто он только что осознал объем трагедии, в которой живет. Трагедии, которая превратила все дороги в дороги, ведущие в никуда, раз дорога в Дер Ясин не приведет его к дому и семье…
В горле у него пересохло, и слезы потекли из его глаз. Он отвернулся, чтобы проходящие по улице не заметили его плачущим. Он ускорил шаг, двигаясь в неопределенном направлении, потому что ему хотелось убежать из своего невыносимого настоящего.
Ноги все-таки повели его в направлении Дер Ясина. Он остановился на холме, посмотрел на деревню и увидел, во что
Он сидел на корточках и не отрываясь смотрел в ту сторону. Но уже невозможно было разглядеть кого-либо среди руин. Невозможно было разглядеть Сурайю, идущую издалека домой, несущую на голове поднос с только что выпеченным хлебом. Невозможно было извлечь запах того хлеба из воздуха, в котором не осталось ничего кроме, пыли разрушении. И невозможно было выжать из того воздуха ее зовущий голос:
«Юсуф, оставь свои дела и иди сюда. Хлеб уже готов и чай горячий». Невозможно было выжать ее голос из ветерка, дующего на него и не несущего с собой ничего, кроме эха криков и плача.
Он сидел на холме, сопротивляясь своему молчаливому плачу и горькому чувству поражения.
Потом он спустился с холма и пошел в направлении разрушенной деревни. Дошел до своего разрушенного дома и некоторое время смотрел на него, потом рухнул на землю. Он сидел на руинах, охватив голову руками, и молча смотрел вниз. Его печаль прорвалась наружу и вопреки его желанию хлынула из него рыданиями. Его плечи сотрясались под мощной волной чувств.
Он был в печали и гневе одновременно. В гневе потому, что потерял все и не знал, увидит ли он Сурайю и своих детей вновь или нет, и потому, что его мирную жизнь насильно превратили в войну.