Вернись домой, Халиль полностью

— Я не знаю, что тебе сказать. Мы ничего не имеем, чем могли бы защититься. И все, на что мы можем надеяться, — это чудо или проявление хотя бы немного гуманности у них. Эта надежда равносильна надежде, остающейся у жертвы, когда она находится в пасти зверя. Но главное, что отличает их от зверей, это то, что они прекрасно могут вообразить себе состояние жертвы в то время, когда их зубы впиваются в ее тело.

Я пристально посмотрел на нее с ужасным чувством, что я вижу ее в последний раз.

— Иди, Халиль.

— Не могу, Нура.

— Я тебя прошу, иди. И постарайся дойти до своего жилья. Будь осторожен, ради меня, Халиль.

— Ты тоже, Нура. Будь очень осторожна, ради меня. Я завтра обязательно вернусь.

— Хорошо, я тебя буду ждать. Только обещай, что будешь остерегаться встречи с ними.

— Обещаю.

И мы молча стояли, растерявшись в раздумьях: что же еще можно было сказать, чтобы отложить нашу разлуку хоть на несколько минут. Мой разум был полон слов, которые мне очень хотелось высказать ей. Но я не мог уловить ни одного слова из этой речи, чтобы выговориться. Может, потому, что время было неподходящим. Или, скорее всего, потому, что времени вообще у нас не было. Мне кажется, что мы будто нерешительно пытались открыть ворота наших внутренних пространств, разыскивая в них маленькую площадку, где господствуют мир и спокойствие, где любовь может расцвести. Но, еще не вдохнув воздуха той площадки, мы обнаруживали, что наши попытки проваливаются из-за шума самолёта, или из-за шума выстрела, или из-за загруды или далекого крика, или даже из-за мысли, зарождающейся в воздухе и проникающей очень быстро в наши головы, моментально уничтожая все наши мечты.

Мы стояли, скрываясь за стеной одного из домов, прислушиваясь к собственным пылающим дыханиям.

И ни место, ни время уже не имели никакого значения. Земля разверзлась и проглотила все то, что нас разделяло. Я обнимал ее, не отличая при этом пульс ее сердца от пульса своего. Я чувствовал, как земля дрожит под нашими ногами. И наши души запылали, как только «мои губы дотронулись до твоих», и губы Нуры имели вкус мяты и запах окунутого в росу утра, и аромат маленького дома и теплой постели, и в них были запах кофе и мягких, покрытых светом луны, вечеров. Они имели вкус всего, что невозможно найти на этой земле. Они имели вкус жизни.

— Это безумие, Халиль, — сказала Нура дрожащим голосом, выскользнув из моих объятий, как ускользает из души надежда.

Я шел понуро, не в силах волочить ноги. Я часто останавливался и смотрел назад, и видел, что она тоже стоит. Мы махали друг другу руками и вновь шли, потом останавливались и вновь махали руками, и так продолжалось до тех пор, пока мы полностью не потеряли друг друга в темноте. Вскоре мне пришлось прыгнуть через ограду — я увидел машины с солдатами. Меня всю дорогу мучила мысль, что эти машины направлялись к дому Нуры.

В обычных условиях дорога до дома Касима требовала не более двадцати минут, но в ту ночь мне потребовалось три часа, чтобы дойти. Я мог несколько раз попасться им в руки, но какие-то таинственные силы заставляли меня сворачивать с их дороги в последний момент. Меня вела моя интуиция — и ничего, кроме интуиции — по правильному пути.

«Не знаю, почему Бог продлевает мою жизнь, Юсуф! Ведь я давно умерла, и во мне уже нет сил творить что-либо, кроме молитвы. Я много молюсь и верю, что мои молитвы достигают неба, хотя небо лагеря кишит дымом, взрывами, бомбардировками и криками. Крики исходят из мест, которые я не могу определить. Иногда люди кричат за моим окном, а иногда — в далеких местах. Иногда слышу стоны, которые издают раненые. А когда смотрю в окно, то ничего не вижу, так как все тонет во тьме».

Хаджжа Сурайя отвлекалась от обращения к Юсуфу и много раз повторяла внутри себя: «Господи! Погаси огонь милосердием своим… Господи! Погаси огонь милосердием своим».

«Я не знаю, что случилось с Халилем, Юсуф. И ничего обнадеживающего нет. Я боюсь. Боюсь верить в то, что мое сердце подсказывает мне. Оно мне подсказывает, что я увижу Халиля. Но я понимаю, что эти подсказки лишь надежды умирающего сердца. Я понимаю, что надежды обманывают, как мираж. Человек может умереть, погнавшись за ними, не достигнув их никогда.

Однако мое сердце упрямо, Юсуф. Оно не только надеется увидеть Халиля, но в нем иногда горят скрытые чувства, что я увижу и тебя, Юсуф! Разве это мыслимо? Ты что, еще жив, Юсуф? И ты вернешься?

Но вскоре, слушая шум наступления темноты, я себе говорю: не прислушивайся и не наслаждайся звоном колоколов, звонящих в туннелях твоего разрушенного сердца.

И тогда я тебя ясно вижу и осознаю, что я к тебе иду, Юсуф».

Касим открыл дверь и хмуро ответил на мое приветствие. Я понимал, что ему не нравится то, что я поздно пришел. Я ему коротко объяснил причину, и он меня выслушал, качая головой, молча открыл дверь в комнату и ушел, не произнеся ни слова. Сразу после его ухода я погасил свет и лег.