На ветке корявого деревца, торчащего из зарослей мертвенной раскорякой, Загоскин заметил хамелеона:
«Вон он, кстати, пялится, – подумал он. – Лупоглазое страшилище! А я тебе не дамся! Не получишь ты меня, гаденыш! Не сегодня».
Хамелеонов на острове водилось во множестве и самых разных по размеру. Из-за их отталкивающей внешности мальгаши считали их вместилищем злых духов, тех самых вазимба, хотя фактически ящерицы приносили огромную пользу, истребляя докучливых насекомых.
Хамелеончик шевельнулся и стрельнул длинным языком, слизывая зазевавшуюся муху.
Загоскин глубоко вздохнул, наслаждаясь тем, что сердце окончательно отпустило. Можно было продолжать путь. Ну, а то, что за их приближением следят и расставляют на пути часовых, так в этом не было ничего удивительного. И хамелеоны, и крикливые птахи-неразлучники, и бабочки, порхающие там, где кроме травы и камней нет ни цветов, ни нектара, и противные пауки, притаившиеся в густых сетях – все они стражи Ничейной Горы, наблюдающие за чужаками десятками глаз. Никто не пройдет незамеченным и не оцененным.
«Так и должно быть, - подбодрил Загоскин сам себя. – Все правильно. Мы уже близко».
...Поговорив с доктором, который объяснил, каковы шансы у профессора дожить до запретного святилища древних, Патрисия подошла к Ивану Петровичу вплотную и осведомилась, способен ли он продолжать путь.
- Я не стану обузой! – гневно воскликнул Загоскин. – И вам от меня не избавиться!
- Не перегибайте палку. Никто не планирует от вас избавляться.
- Какая разница, как вы станете оправдываться! Дорога сложная, никто не спорит, но если мы ее не одолеем, то вовсе не по моей вине. Я – дойду!
Тут, что называется «до кучи», к машине прискакал и сынуля, путешествовавший с учеными-биологами.
- Вот уж кого, должно быть, терзают хамелеоны! – пробормотал старик вслух, неодобрительно встречая припозднившегося отпрыска. – Где тебя носит, Буди? Я так и помру, не попрощавшись, пока ты будешь решать свои мировые проблемы с посторонними.
- Папа, тебе нельзя волноваться! Что ты такое говоришь? Смотри на вещи позитивно! Ты как? Тебе легче? Доктор, ему же не требуется углубленные исследования и помощь?...
Михаил сыпал восклицаниями и пустыми вопросами, и Иван Петрович поморщился, словно вылетающие изо рта сына слова были горохом, чувствительно бившем его по темечку. Ему хотелось загородить голову руками, заткнуть уши и подумать о чем-нибудь приятном. Но вместо этого он рявкнул:
- Цыц, балбес! Я не умираю. А если б и умирал, то ты был бы только рад.
За грудиной у него тотчас аукнулось, дыхание сбилось, но Загоскин удержал каменную мину на лице:
- Я еще простужусь на похоронах твоих работодателей! – добавил он с вызовом.
- Папа, ну зачем ты вечно ко всему цепляешься? – фальшиво обиделся Буди. – И при чем тут мои работодатели?
Иван Петрович знал, при чем, но повторять не стал. Он уже все предельно четко растолковал ему за обедом, и если Буди не усвоил, то это потому, что молодежи мало дела до принципиальности стариков.
Впрочем, вглядываясь в сурово поджатые губы («А рисунок рта все-таки мой, фамильный! От Кати ему достались широкие индонезийские брови и жгучие глаза, а вот подбородок и линия щек – наши, российские»), Загоскин видел, что Буди прекрасно его понимает. И весьма огорчен его непримиримой позицией.
Но было, было за что его ругать и упрекать! Сын превратился в сплошную головную боль. В свидетельство родительского тотального провала. Воспитанием Буди занималась Кайна, а она была излишне снисходительной. Мальчик с раннего детства подавал надежды, вот Катенька и была уверена, что из него следует растить прежде всего ученого, что и повторяла с гордой улыбкой. А надо было бы повторять «прежде всего человека»!
За обедом, после беседы с Рамахавали, Буди сразил отца наповал. Нет, девочка, конечно, это лакомый кусочек, но надо же и меру знать! Иван Петрович всерьез боялся, что сын, впечатлившись представлением, начнет примериваться к Оракулу. Однако Рамахавали была старой и наверняка не менее упрямой, чем самая упрямая ослица на свете, а вот девочка – нераспустившийся цветок, цену которому, казалось, никто здесь не понимает. Даже ее собственная мать. Иначе бы в «Доме свиданий» она не задавала жрице таких идиотских слащавых вопросов.
Но Буди грозился цветок растоптать, и Иван Петрович не стал молчать.
- Ты мой сын, - сказал он, послушав Мишу пять минут, - но это не избавляет нас от факта, что ты кретин. Оставь Адель в покое и не дразни ее мать! Она подвесит тебя за яйца и будет права.
- Папа, мы договаривались, что ты прикрываешь меня, оказываешь зримую услугу моему покровителю, а взамен он дает то, что нужно тебе.
- Дожил! – едва слышно, себе под нос, проговорил профессор. – Я торгуюсь с собственным ребенком. Ниже пасть некуда.
Миша, конечно, не был глухим:
