В воинских обычаях Загоскин не разбирался и допускал, что в боевых подразделениях существует своя «табель о рангах». А чтобы делать карьеру, надо иметь еще и хорошие отношения с начальством, чем ребята «из окопов» частенько пренебрегают. Георгий Гогадзе с первых минут знакомства показался Ивану Петровичу человеком резким и категоричным, он резал правду-матку открыто, а вышестоящие во все времена за доблесть такое не считали. Однако у подчиненных авторитет майора вопросов не вызывал. Во вверенном ему отряде царила деловая атмосфера, никто не ворчал, все несли службу исправно, оружие держали в чистоте и на привалах не расслаблялись. Вот и выходило, что со своими командирскими обязанностями гордый грузин справлялся на отлично, а погоны… ну что – погоны? На них не пишут, за какие именно заслуги их вручают. Может, и за красивые глазки иногда – как знать? Гогадзе свои уж точно не в постели у дочки полковника нашел.
«Если все хорошо пройдет, то по возвращении ему новую звезду дадут, - думал профессор, - операция-то нешуточная. И стоит на контроле на самом верху».
Выехав из Амбухиманги, их караван сначала несся с ветерком по шоссе, потом, когда шоссе закончилось, затрясся по неровной дороге, снизив скорость и старательно объезжая мутные лужи. Все шло спокойно, на них никто не охотился, не нападал, и сложности начались, лишь когда дороги совсем не стало – ее смыли минувшие ливни. Машины едва плелись, буксуя на размытой почве. Во все стороны из-под колес летели комки бурой грязи.
Из-этого досадного обстоятельства караван растянулся на полкилометра, и головным «Хаммерам», преодолевавшим сложные участки чуть достойнее неуклюжих автобусов, приходилось останавливаться, поджидая отстающих.
Мадагаскар – гористая страна. Высокое плато, протянувшееся с севера на юг, занимало добрую половину острова и круто обрывалось лишь у самого побережья. Чем дальше караван продвигался по нему на восток, тем выше становились священные холмы Имерины. С двух сторон дорогу зажимали скалы, поросшие тропической растительностью, и ее все чаще пересекали бурные ручьи, сбегающие с крутых склонов. Вода, журча, стремилась к океану, преодолевая множество порогов и перекатов, но порой внезапно растекалась по узкой долине, превращая местность в болото. Тогда дорога становилась едва проходимой.
И все же, невзирая на трудности, люди ощущали невольное благоговение перед дикой природой. Когда из пейзажа бесповоротно исчезли обработанные поля, а
Загоскин пребывал в мрачной печали. Он смотрел на крутые уступы, на плоские веера
«Что ж, Анкаратра – неплохое местечко, чтобы умереть», - думал он.
Однако смириться со смертью невозможно. Его охватывала грусть, что он уходит бесславно. И зависть к тем, кто остается.
«Эх, не дождался я таблетки для бессмертия!»
Иван Петрович хотел уйти красиво, без жалоб и, желательно, быстро. Продлевать агонию ни к чему. И все же на привале, когда грудь сдавило особенно яростно, он испугался, что не доедет до храма, и принялся нашаривать в кармане обтрепанной куртки нитроглицерин.
Баллончик был уже в руке, когда она дрогнула, и выронила его на землю. Загоскин схватился за сердце и нагнуться не смог. Любое движение причиняло страдание, и он был не в состоянии ползать, нашаривая проклятый баллон в траве.
Ему помог солдат: поднял лекарство и даже пшикнул щедрой струей в подставленный рот.
- Я позову доктора Сабурова, - сказал спецназовец, и профессор слабо кивнул. Умирать совсем расхотелось.
Сабуров ехал в ближайшем автобусе, который как раз преодолел косогор. Он выскочил из открытой двери – молодцеватый, стремительный, вызывая своим деловым видом новую порцию зависти к «сорокапятилетним юнцам». В его руках был красный пластиковый чемоданчик с белым крестом на боковине.
Врач осторожно усадил Ивана Петровича на сидение «Хаммера» (старик даже этого сам сделать не смог, так и стоял, привалившись спиной к нагретому капоту) и принялся хлопотать.
