Нитроглицерин ударил в голову, сдавив противным обручем, но сердцу полегчало. Загоскин задышал свободнее.
- Давление у вас высокое, - констатировал Сабуров. – Что принимаете?
- Да всякое разное, - пошамкал Загоскин, с досадой подумав, что вот уже и язык отказывается ему нормально служить.
Врач сделал ему укол:
- Сейчас полегчает!
- Мне уже лучше.
- Вы уж поберегите себя. Как мы без вас-то?
- А вам что, лишь бы проводника не потерять?
- Лично мне вы и как человек важны, но согласитесь, Иван Петрович, что впереди нас всех ждет самое интересное. Глупо проваляться в постели и все пропустить.
Загоскин был не согласен. Оракул сказала, что заключительного акта драмы ему не увидать, ну а все прочее он и без того видел.
«Я еду в Циазамвазаха в третий раз. Бог троицу любит. А четвертому разу, значит, не бывать...»
- Что случилось? – к «Хаммеру» подошла Патрисия. Деловитая, хмурая. За ней, как нитка за иголкой, следовала дочь.
«Вот кто отколол сюрприз так сюрприз!» - подумал Загоскин.
«Конечно, не признался! – возразил профессор сам себе. – А как бы ты хотел? Ты ж ему по шее бы накостылял, несмотря на то, что сынок давно вырос».
« Ну, и правильно, что накостылял бы, - мысленно ответил он. – Мозгов-то не прибавилось! Иначе бы не мечтал украсть у медведицы ее медвежонка».
Иван Петрович завозился на сидении, пытаясь сесть поровней.
Кстати, он мог бы сказать Патрисии, что за обедом, прячась от остальных под пальмовой крышей бунгало, он отстаивал жизнь ее дочери перед собственным сыном. И это несмотря на то, что сын ему родной, своя кровь, а малышка ему никто. Но Загоскин и тут промолчал. Ему зачтется и без лишнего хвастовства, но засчитывать будут не люди, а кто-нибудь повыше. Те, кто видит все.
Иван Петрович отвернулся и стал рассматривать окружающие красоты. Сначала просто так, рассеянно скользя взглядом и не вдумываясь в то, что видит. Потом уже вдумчиво, осознанно.
Оказалось, что за последние двадцать лет природа основательно перекроила эту местность. На голых камнях проросли кусты и деревья. Ключ, бивший из-под камня и ранее им даже не замеченный, окреп и обзавелся заросшим травой бассейном – теперь такое зеленое пятно на пустоши не пропустишь. Кто-то из вояк уже черпал из него прохладную воду горстями. Ну конечно, при полном обмундировании да на жаре (а солнце взялось серьезно припекать) у них проснулась жажда, но бутилированный запас следовало приберечь.
Люди казались Ивану Петровичу излишне молчаливыми, они настороженно поглядывали по сторонам и переговаривались в полголоса. Им всем было не по себе.
«Немудрено, - думал Загоскин. –
Профессор припомнил, что когда он ехал сюда в самый первый раз, все было окутано молочно-белым туманом. Он здорово перетрусил, словив настоящие галлюцинации, проецирующиеся на белом мареве как фильм на экране кинотеатра. Разумеется, будучи молодым скептиком, подвергающим анализу все, что испытывает, Загоскин постарался себе внушить, что причина его дурноты кроется в естественных причинах. Например, в
Эти ядовитые лианы растут в Анкаратре вблизи рек, создавая непроходимые заросли и преграждая путь к воде. Их быстро высыхающие на солнце листья опадают и превращаются в пыль, которая, гонимая ветром, оседает на всяких поверхностях, а попав на слизистые, вызывает отравление со всеми вытекающими. Обычно ею травится пасущийся скот, но Загоскин счел и себя излишне чувствительным к ядовитому праху.
Кто спорит, что атеисту в
Свой сердечный приступ Иван Петрович тоже относил на их счет. Ему очень не хотелось признаваться, что он превратился в развалину. Свалить болезнь на дурных вазимба – и дело с концом!
