Громов ненавидел эти визиты с бестолковыми вопросами, которые в устах «призраков» звучали нелепо, а порой глупо. Они хотели знать о секретном задании, о немецком складе, о планах на Новую Надежду, а Юра, как ни был плох, но сознавал, что говорить на данные темы не просто нельзя, но и опасно. К тому же он просто не знал ответов на большую часть того, о чем спрашивали, и потому скоро вовсе перестал отвечать. Наверное, «призраки» это поняли и больше не досаждали ему.
Несмотря на продолжающуюся слабость, с каждым днем Громову становилось лучше. Лежать сутками в кровати стало скучно, и он осторожно перебирал застрявшие в памяти воспоминания и задавался первыми серьезными вопросами.
Он вспомнил, что находился (или находится до сих пор?) в Антарктиде, куда приехал в составе экспедиции из «Ямана». Вспомнил, как они с Игорем, Сергеем и Тарасом обнаружили в подледной полости древние руины, а рядом с ними – современные следы чьего-то присутствия. Потом им в помощь прислали группу разведчиков во главе с Тимуром Борецким. Они улетели в горы Дригальского, где попали в эпицентр квантовой диффузии. После этого все изменилось: они нашли старый немецкий склад с оружием, наткнулись на базу «Прозерпины», угнали вездеход, чтобы поехать к Кратеру и там…
Дойдя до этого места, Громов в ярчайшей вспышке припомнил, что станции Новая Надежда больше не существует – она разорена, сожжена, и что на вездеход тоже напали, - и довольно резко сел на кровати. Спину тотчас заложило, и закружилась голова, но он больше не мог оставаться спокойным: он находился в плену! Все эти угрюмые врачи-иностранцы – враги, и лечат его исключительно по приказу!
В довершение потрясений, словно желая добить, перед внутренним взором Громова четко и ясно возникло пугающе-уродливое лицо молодого мужчины с красными глазами альбиноса. «
Громов сбился с дыхания, дернулся и упал обратно на подушку.
Белый Сахир! Он будет его допрашивать, а может, и пытать, согласно своей жуткой репутации, и до сих пор он не явился сюда лишь потому, что Громов был слишком слаб, чтобы выдержать его методы.
Громко и пронзительно запищал медицинский прибор, к которому Громов был подключен. От этого звука Юрино сердце застучало еще быстрей, а ладони вспотели.
В комнату влетел санитар, за ним, чуть приотстав, доктор, и оба, ни слова не говоря, сразу кинулись к мониторам.
- Где я? – спросил Громов по-английски, поворачивая к доктору голову. – Что вы со мной делаете?
- Вы не должны волноваться, - соизволил ему ответить врач и кивнул санитару.
Тот схватил Юру за плечи и придавил к постели, будто пациент в своем состоянии мог куда-то убежать. Доктор набрал какую-то жидкость в шприц и выпустил ее в капельницу, проткнув мягкую стенку полупустой бутылки.
- Кто здесь главный? Я хочу с ним поговорить, - продолжал настаивать Громов.
Он уже чувствовал, как затихает грохот сердца в ушах и язык наливается свинцом. Прибор пока еще тревожно пищал, но скоро смолк. Юрины глаза закрылись, и он провалился в сон.
Следующий эпизод осознанности наступил спустя время. Громов очнулся резко, словно кто-то нажал выключатель. Свет был приглушен, из-за чего ему показалось, что на дворе ночь, но голоса в коридоре говорили громко. Наверное, они его и разбудили.
Два человека общались на английском, и это был тот редкий момент, когда сознание Громова оказалось ясным, поэтому разговор не превратился для него в бессмысленное жужжание.
- Пациенту пора сменить седативное, - произнес мужчина, - нельзя увеличивать дозировку до бесконечности, а привыкание к препарату происходит слишком быстро.
- Поступайте, как считаете нужным, - ответила женщина, - но я бы предпочла, чтобы он побольше спал. Вы же знаете, это случается внезапно, стоит лишь ему разнервничаться. Он не контролирует свои вспышки.
- Да, понимаю. До сих пор нам удавалось держать его в стабильно ровном состоянии духа. Однако прошу учесть, что длительный прием сильнодействующих препаратов может сказаться на его умственной деятельности в дальнейшем. Вы бы узнали у господина Драгослава, сколько еще нам держать его в пограничном состоянии.
- Здесь решаю я, а не Драгослав!
- Простите, мадам.
- По-вашему, когда он будет готов к транспортировке на корабль?
- Недели через две. Может, чуть раньше. По основному диагнозу у него наблюдается устойчивый прогресс.
- Он уже ходит?
- Вполне уверенно, когда мы это позволяем.
- Хорошо. «Альбатросу» идти сюда неделю, значит, пора готовить борт. Проследите, чтобы он был стабилен к моменту погрузки…
Голоса удалялись, и разобрать дальнейшее стало невозможно, но Громову хватило и этого. Он был уверен, что речь шла о нем. Почему-то врачи-инквизиторы (он относился к ним именно так) боялись, что он разнервничается. Настолько сильно боялись, что постоянно кололи ему снотворное. Громов вроде бы никогда не считался истеричной барышней, и данная процедура была бы оправдана только в одном случае: если бы он был «глазом урагана». Как Вовка Грач.
