-
Он повернул пурбу так, что ее острый конец прочертил в воздухе восьмерку. И пурба отозвалась. Она заговорила с ним легко и более того – ожидала, что скажет он ей в ответ, готовая исполнить любое желание. Начертанная восьмерка горела, отбрасывая на одежду Борецкого мягкие сполохи.
- Давай, Юра, приходи в себя! – проговорил Тим, устремляя взгляд в центр этой восьмерки и сквозь нее. Сквозь прореху, проделанную им в ткани бытия. – Слышишь, Юрка? Хватит лежать овощем, ты нужен нам! Вставай!
Антарктическое солнце неспешно возносилось над Землей Королевы Мод, роняя розовые лучи на дымящийся испарениями Кратер и острые пики Дригальских гор. Дремлющее в ледяных оковах Зло просыпалось вместе с людьми, служащими ему. Питаемое очередной диффузией, Зло встречало рассвет, глядя на него чужими глазами, и предвкушало грядущее освобождение, рассчитывая, что все идет по установленному им плану.
Зло еще не ведало, что уже выбрана рука, способная его поразить, и конец его близок, но Тим увидел это совершенно отчетливо. Так же четко, как и открывающего глаза после продолжительной комы Юру Громова.
- Вот так, - удовлетворенно произнес он и, по-прежнему крепко сжимая в руке пурбу, зашагал обратно к палатке.
Предстояло набрать угля и затопить печь. И рассказать наконец Куперу и Зине о том, какие изменения претерпел их командир по воле – нет, не Акила, а танцевавших на уступе
Глава 27(7) Путь на Крозе. 27.1
Глава 27(7) Путь на архипелаг Крозе
27.1/7.1
Юрий Громов. Антарктида, параллельная реальность
Юра поправлялся долго, очень долго. Как ему потом сказали, два месяца он провел между жизнью и смертью. Ожоги и раны заживали медленно, и постоянно возникали осложнения. Последнее из них, обернувшееся воспалением легких, едва не доконало его, но организм выдюжил.
Когда Громов начал хоть что-то осознавать, на календаре уже был февраль. Не желая и дальше оставаться беспомощным куском мяса, в течение еще двух месяцев он упорно прилагал усилия, чтобы заново научиться управлять своим телом и сознанием.
С телом дела шли проще. На дрожащих ногах, с опорой на кресло, снабженное колесиками, и с поддержкой санитара он с великим трудом преодолевал – но все-таки уже преодолевал! – расстояние от палаты до уборной, благо дорога была короткой. Этот подвиг оставлял его без сил на полдня, но Громов мог собой гордиться.
С мыслительным процессом все обстояло куда хуже. Думалось медленно и вяло – наверное, из-за лекарств. Из-за них Юрий оставался равнодушен ко многим вещам, от которых в прежние времена пришел бы в неистовство или отчаяние. Его покинуло любопытство, он не задавался вопросами, где находится и кто его лечит. Чаще всего в период бодрствования он просто лежал, глядя в плоский белый потолок. Потолок казался странным, но в чем его странность, понять было невозможно, поскольку в памяти царила каша. После двух-трех попыток сосредоточиться Юра всякий раз малодушно решал, что ему просто следует набраться сил, а пока достаточно и того, что он жив, сыт, ему регулярно меняют повязки и ставят капельницы. С остальными вещами он разберется потом.
Странность была и в том, что его никто не навещал, кроме врача и санитара. Оба они больше походили на держиморд, чем на образованных медиков. Санитар, хоть и облаченный в белый халат, выделялся военной выправкой, а доктор… тот удивлял иным. Плешивый, с толстыми щеками, в которых тонули вечно бегающие, как у типичных мошенников, глазки, он имел привычку игнорировать обращенные к нему вопросы. Не объясняя, что происходит и как именно он собирается ставить на ноги пациента, доктор выполнял запланированные манипуляции, шумно причмокивая мясистыми губами, и лишь иногда бросал краткие приказы на английском («Откройте рот и покажите язык!», «Повернитесь на правый бок!»). Еще он иногда вполголоса беседовал с санитаром.
Вспоминать английский Громову было хлопотно, от усилий болела голова, и он по большей части равнодушно слушал чуждую уху речь, не понимания и половины того, что произносилось в его присутствии.
Существовало несколько смутных эпизодов, когда Юре казалось, что возле кровати стоит кто-то чужой – не привычный ему врач или санитар, а некто новый, незнакомый и опасный. Однако не было уверенности, что эти посещения ему не привиделись, потому что всякий раз, когда он пытался сфокусироваться на пришельце, то видел кого-то из прошлого: жену, друга, одного из тимуровцев. Особенно часто являлся Али, закрывший его собой при взрыве. Юра благодарил его, но потом перестал, поскольку Али никак на это не реагировал.
