Внешность у де Трейси, к слову, оказалась самая заурядная. Сухой, даже болезненно худощавый, с тонкими губами и носом, украшенным «галльской горбинкой», он не производил впечатление обличенного властью. И даже глаза его, близко посаженные к переносице, не выдавали в нем ни особого ума, ни проницательности. Если бы не предупреждение Тимура, Громов счел бы Элен полной дурой, ибо бояться заурядного человека – себя не уважать. Мало ли какие звания и регалии присвоил себе этот отпрыск благородного семейства? В облике покойного Ги Доберкура и то скрывалось больше коварства.
- Спасибо, дорогая Элен, - произнес де Трейси негромко. Он сделал шаг вперед, запуская правую руку в карман. – У меня есть фотография. Я бы хотел, чтоб ваш герой поведал как можно полнее и красочнее про этого человека.
Юра неуклюже схватился скованными руками за протянутую фотографию. При этом он встретился взглядом с де Трейси, и его буквально затопило неприязнью. Все же не был этот француз заурядным! Он просто прикидывался безобидной серостью, не желая показывать всем и каждому, что собой представляет. Такие лгут, глядя прямо в глаза, и не считают подлость чем-то зазорным. О них говорят: пригрел змею на груди.
- Знаете, кто тут изображен? – вкрадчиво поинтересовался де Трейси, выпуская из цепких пальцев свой край фотографии.
Громов ждал, что увидит портрет Людмилы Сперанской, с которой ему предстояло познакомиться заочно, но это была карточка со смеющейся девочкой. У малышки со светлыми кудряшками не хватало переднего зуба – он выпал, но щербатость ее ничуть не портила.
- Она похожа на свою мать, - произнес Громов лишь бы что-то сказать. Разговаривать с де Трейси ему не хотелось, но – пришлось, и он озвучил первое, что всплыло в сознании, лишь бы отвязаться.
- Ее мать очень красива, - кивнул де Трейси, - дочь вырастет ничуть не хуже. Расскажите мне о ней. Что она делает? О чем думает? Где в эту минуту находится?
- Мне необходимо взять зеркало в руки. Если я не коснусь его, то ничего не получится.
- Хорошо, - легко согласился де Трейси и обернулся к Элен: - Дайте ему статуэтку и оставьте в одиночестве. И вы все - расступитесь в самом деле, нечего дышать оператору в лицо! Он обязан быть спокойным и сосредоточенным, а не отвлекаться на ваши постные физиономии.
Элен сделала знак своему адъютанту, и Огюст раскрыл саквояж. Он готовился передать Громову Зеркало, когда всех их остановил резкий приказ:
- Постойте!
Говорила та мужеподобная женщина. Видимо, она имела в их собрании немалый вес, потому что ее не проигнорировал даже сам Антуан де Трейси.
- Мне не нравится, что он будет держать артефакт в руках. Не лучше ли поставить его перед ним на какой-нибудь столик? Близнецу вы, насколько я знаю, подобного не доверяли.
- Madame le Senateur (*
- Вы уверены в ваших силах? Оружие нас спасет?
- Вполне. Давайте просто досмотрим до конца то, что нам хотят показать.
Огюст вопросительно посмотрел на Элен. Та махнула ему, и статуэтка наконец перекочевала в руки Громова. Она оказалась увесистой, и он едва удержал ее.
Прижав артефакт к животу, Юра аккуратно перевернул статуэтку так, чтобы видеть лучистый черный сапфир, украшавший центр диска. Фотографию Адели он неловко держал в той же руке, что и Зеркало, и карточка при этом слегка смялась. Складка прошла прямо поперек детского личика и словно зачеркнула его.
Громов испытал досаду. А вот пиетета к артефакту он не питал. Ему было неважно, что он держит в руках старинную вещь – предмет сумасшедшего вожделения и надежд многих упертых эзотериков, включая нацистов Третьего Рейха. Эта статуэтка была для него воплощением мерзости.
«Избавь мир от нее! – зашептал проснувшийся голос, который Юра считал голосом совести. – Вот же он, подходящий момент: одно движение – и Элен проиграет. Умри героем!»
Громов, наверное, так бы и поступил, с радостью бросил бы «Железного человека» в океан, но Тимур накануне ему категорически запретил это делать.
И правильно, что запретил! Нельзя идти на поводу у эмоций, когда на карту поставлено существование мира.
- Мне надо сосредоточиться, - сказал Юра, изгоняя несвоевременные мысли. – Это займет немного времени.
Окончательный отказ от героической смерти отчего-то едва не лишил его сил. Громов ощутил тотальное опустошение. Он чуть попятился к борту, желая опереться на него спиной.
Они следили за ним, не отрывая глаз. Охрана целились в него из автоматов. Зрители невольно затаили дыхание. Даже де Трейси.
Громов, стараясь не смотреть на смертоносные дула, усердно и честно вглядывался в камень.
