Но разве может быть покой у предателя? Разве может достаться ему покой?! Как будто небеса могут помиловать его! Как будто его грех имеет право на прощение! Как будто… Ему хотелось кричать от переполнявшей его боли. Но… Демоны не имеют на это право. Он имеет право лишь тихо усмехаться, пугая тех людей, кто находились рядом с ним. Людей пугает слишком многое… Всё, что они не могут понять. А понять они не могут столь многое…
— Мне не нужно золото. Я не хочу любви, — качает головой Мария, не отводя взгляда от этого человека. — И я не хочу быть коронованной марионеткой.
Марионеткой… Как же забавно… А ведь он хотел сделать эту девчонку именно куклой в своих руках… Вот почему она не боялась — не хотела, чтобы кто-то использовал её страх против неё, чтобы поработил её с помощью его… Милая девочка… Такая любопытная… Такая милая… Такая очаровательная… Подобных он видел редко… Даже Алесия и Сара — его последние «куклы» — были не так прелестны.
— Стало быть, ты хочешь играть? — спрашивает он, почти нежно касаясь холодными пальцами её лба. — Хочешь играть в ту игру — людьми и мирами — за участие в которой многие платили столь высокую цену, что тебе и не снилось?
Распахивает свои тёмные глаза, смотрит несколько завороженно. Он тоже зачарован ею. Попались оба. Только вот он — куда старше… И он сможет справиться с этим наваждением. В отличие от неё. Никто ещё не справлялся. Кроме Деифилии… Но та была недосягаема для него теперь.
Как же он тосковал… Ни один смертный не смог бы этого понять — у смертных всегда есть надежда соединиться после смерти. У него же такого драгоценного шанса не могло быть никогда… Он был наказан, наказан за свою трусость, тогда как вечно смеялся над Оллином с его осторожностью. Он был наказан за свою зависть, тогда как вечно упрекал в ней Саргона, чувствовавшего себя чужим в Сонме Отступников. Он был наказан за свою гордыню, тогда как всегда считал гордецом Танатоса. Он был наказан за своё безумие, тогда как главным безумцем среди них всегда был Драхомир.
— Я… хочу… — Мария смотрит на собеседника очень внимательно, стараясь не упустить ни одного его движения. — Я хочу этого…
Смеётся… Смеётся тем безумным смехом, который он всегда любил, перед которым всегда готов был упасть на колени… Это именно тот человек, которого он так давно искал. Это именно… Нет! Такое никогда не свершится! Небеса просто дразнят его этой девчонкой! Они смеются над ним, видя его отчаяние и беспомощность. Они наказывают его теперь. Сверх той меры наказания, которую он получил бы тогда, оставшись со своими друзьями. Вина… Вечная вина — вот было его наказание. И вечное одиночество, уже без надежды найти кого-нибудь из них…
Он был так слаб духом… Наверное, это была одна из причин, по которой он так ненавидел слабость в людях — когда-то его собственная слабость лишила его смысла, чести, друзей, дома… Лишила всего, чем только можно было жить. Оставив в душе лишь зияющую пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Только той жестокой игрой… Только бушующей, сносящей голову опасностью… Это было единственное, что помогало ему забыться теперь.
— Я — просто ужасный человек, правда? — смеётся девушка. — Я хочу играть людьми. Я презирала собственную сестру. Я бросила друга одного в чужом мире. Я видела, как умирает моя собственная мать, и мне было всё равно, только не хотелось умереть так же. Я не могу любить человека, который любит меня. И… Мне хорошо!
Райан смотрит в её глаза, и ему думается, что нет… Кому, как не ему знать, что ей никогда не бывало хорошо? Да, быть может, ей никогда и не бывало по-настоящему плохо. Никогда не бывало плохо до тошноты, до дрожи в коленях, до ненависти к жизни и желания умереть. Но, наверное, для людей этого было мало. Людям всегда бывает мало того, что у них есть. Демону нравилась эта их черта. Райан знал и знал прекрасно, что у создания, что стояло сейчас перед ним, была душа — душа страждущая и ищущая, никогда не ведавшая покоя, никогда, ни на одну секунду, не желавшая этого покоя, душа которая никогда не сможет быть упокоена, слишком уж много грехов было совершено ею когда-то… Этой девушке никогда не было хорошо. Разве что… в моменты смертельной опасности, когда сердце было готово вот-вот выпрыгнуть из груди, её душа чувствовала себя живой. Любил Райан, всё-таки, таких людей. Любил их за удальство, за безумие в глазах, особенное безумие, каковым только они обладали. В этих людей невозможно было не влюбиться — в их холодные ясные глаза, в широкую дразнящую улыбку… Их можно было ненавидеть, не понимать, бояться, но не быть ими очарованным было совершенно невозможно. Слишком уж сильно они манили к себе — эти странные люди. Встреча с ними не предвещала ровным счётом ничего хорошего. Но к ним тянуло… Тянуло, словно бабочек к огню…
Райан знал одного такого человека…
