Никто не вел себя нормально, за исключением Руби, которой явно хотелось, чтобы эта суматоха кончилась. Она не хотела спать в большой кровати с родителями. Хотела спать в своей кроватке. И ей не хотелось, чтобы на полу ее спальни спал кто-то из родителей. Она поднимется, бывало, в кроватке, засунув в рот большой палец, укажет Веничком на надоедливого родителя и скажет: «Уходи!» И они уходили. Руби сразу чувствовала, если кто-то становился чересчур прилипчивым или сентиментальным. Иногда Клементина обнимала ее, тихо плача, и если Руби замечала это, то с сердитым видом поднимала глаза и говорила: «Пелестань». Она не хотела, чтобы с ней возились как с маленькой, пусть лучше дадут еще печенья.
Им бы почувствовать себя выигравшими в лотерею. Они получили отсрочку, помилование в последнюю минуту. Им разрешили вернуться к обычной жизни, обычным тревогам, спорам по поводу картофельной запеканки с мясом. Так почему же они не проживают свою жизнь в состоянии постоянной радости и облегчения?
– Я не съем из этого ни одного единого кусочка, – драматическим жестом сложив руки на груди, сказала Холли. – Ни одного. Единого. Кусочка.
– Ну, в таком случае я не разрешу тебе поиграть на моем айпаде ни одной единой минуты, – отозвался Сэм. – Ни одной. Единой. Минуты.
– Что? – возмущенно воскликнула Холли, как будто услышала совершенно новую угрозу, а не ту самую, которую слышала буквально каждый день своей жизни. – Это нечестно!
– Всего одну ложечку, – сказал Сэм Холли. – Ты тоже, Руби.
– Ты играла сегодня с Изабел в «Медовых пчел»? – спросила Клементина у Руби.
– Гм… да, – ответила Руби, постукивая кончиками пальцев по губам и пытаясь вспомнить. – То есть… нет.
Им говорили, что в дневной группе у нее все хорошо. Не было заметно, что она чем-то травмирована, просто рада вернуться назад. В первый месяц после происшествия Клементина решила – и твердо в это верила, – что откажется от карьеры и станет домохозяйкой. Она даже допускала мысль о том, что они не смогут выплачивать ипотеку, продадут дом, продадут виолончель и снимут скромную квартиру, где Клементина будет проводить дни, натирая на терке овощи, занимаясь рукоделием и ни на миг не спуская глаз с детей. Она спросила тогда Руби: «Ты согласна отказаться от „Медовых пчел“ и каждый день быть дома с мамочкой?» Руби посмотрела на маму так, словно ей посулили лакомство, а предложили сырую морковку. «Нет, сясибо», – отчетливо произнесла она. Так окончились попытки Клементины искупить свою вину.
– Ладно, съем кусочек.
Холли взяла вилку и подцепила малюсенький кусочек. При этом ее личико исказилось от омерзения.
– О, ради бога!
Сэм с такой силой шмякнул ладонью по столу, что задребезжали тарелки и все подскочили. Встав, он схватил тарелки обеих девочек и с громким звоном опустил их в раковину.
Наступила тишина. У Холли и Руби был ошеломленный вид. Такого никогда не происходило при поедании картофельной запеканки. Это не может быть всерьез. Они – не та семья, в которой кричат и с размаху хлопают по столу.
У Руби дрожали губы. Глаза наполнились слезами.
– Руби, все хорошо, – сказала Клементина.
Руби опустила голову и закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться.
– О господи, Руби, прости меня, детка, – донеслись из кухни слова Сэма. Он едва не плакал. – Я просто не сдержался. Мне очень жаль. Очень, очень жаль.
Руби подняла личико со следами слез и принялась шумно сосать свой большой палец.
– У тебя был очень громкий голос, папа, – дрожащим голосом проговорила Холли. – У меня даже уши заболели.
– Знаю, прости меня. Кто хочет мороженого? – спросил Сэм. – Много мороженого!
– Что? Они не могут есть на ужин мороженое.
Клементина, сидевшая спиной к кухне, повернулась и посмотрела на него.
– Конечно могут! – возбужденно произнес Сэм. – Почему нет?
Он подошел к морозильнику.
– Пусть сначала съедят хотя бы булочку.
– Хочу мороженого! – сердито взвыла Руби, внезапно оправившись от слез и для убедительности размахивая своим мокрым большим пальчиком.
– И я тоже! – подхватила Холли.
– Да пропади все пропадом, Сэм! – не выдержала Клементина. – Они не будут есть на ужин мороженое!
В последнее время воспитание детей плохо им удавалось. Они переходили от чрезмерной снисходительности к чрезмерной строгости и наоборот.
– Нет, они будут есть мороженое! – возразил Сэм. Поставив на столешницу коробку с мороженым, он снял с нее крышку. Он был в возбужденном состоянии, как под наркотой. – Что за беда, если они съедят на ужин мороженого? Живи моментом. Жизнь коротка. Веселись в свое удовольствие.
Клементина уставилась на него:
– Почему ты такой…
– Где ложка для мороженого? – спросил Сэм, наклонив голову над ящиком со столовыми приборами. – Та, с белым медведем?
– Потерялась! – прокричала Клементина. – Как и все остальное!
