Вид собирался пригласить Эзру и Урсулу на ужин, как только сможет это устроить. Хорошие люди. Очень хорошие люди.
Он предполагал, что симфония – это что-то вроде шоу или кино, когда выключают свет, но свет оставался включенным, и он все время видел Клементину. В какой-то момент даже подумал, что она смотрит прямо на него, впрочем, он сомневался в этом.
Она явно была лучшим исполнителем из всего оркестра. Это было ясно и дураку. Не отрываясь он смотрел на ее руку, вибрирующую на шейке виолончели, на смычок, движущийся в унисон со смычками других музыкантов, на то, как она откидывала голову назад, открывая шею.
Он был по-настоящему заворожен этими новыми впечатлениями.
Эзра оказался прав: никто не хлопал там, где, по мнению Вида, следовало хлопать. Зрители кашляли. Каждый раз, когда оркестр умолкал, возникала небольшая симфония покашливаний. Это напоминало Виду церковь.
Ему пришлось уйти после антракта, поскольку его ждала Тиффани, но Эзра с Урсулой сказали, что первое отделение самое лучшее.
Пока ехал на машине из города, он был весь во власти музыки, словно принял какой-то галлюциногенный наркотик. Грудь была переполнена чувствами, и ему не сразу удалось выровнять дыхание.
Он хотел позвонить ей, сказать, что она была лучшей исполнительницей в оркестре, но потом ему припомнилось ее лицо в тот последний раз, когда он видел ее на своей лужайке, и он понял, что она не хочет напоминаний о том дне. Он тоже не хотел, чтобы ему напоминали об этом, но все же тосковал – не то чтобы по ней, он не хотел Клементину, нет, не в сексуальном смысле, – но тосковал о чем-то и чувствовал, что она единственный человек, способный дать ему это.
На подъездную дорожку Гарри въезжала полицейская машина, а в это время Вид, Тиффани и Дакота отправлялись в своей машине на собрание в школу.
– Может быть, нам задержаться? – предложила Тиффани.
«Получи по заслугам. Я разрешила дочери читать „Голодные игры“, офицер. Я не заметила, что мой сосед умер. Наверное, я вела себя недостойно».
Вид поставил ногу на педаль газа.
– Что? Нет. – («Лексус» с тихим урчанием послушно выехал на улицу.) – Ты уже говорила с полицейскими. Рассказала им все, что знаешь. Добавить больше нечего. Они уже заканчивают отчет, транжирят деньги налогоплательщиков.
– Мне следовало носить Гарри еду, – сетовала Тиффани. – Вот что делала бы хорошая соседка. Почему я никогда не приносила ему еду?
– По-твоему, об этом хочет спросить тебя полиция? «Почему вы не носили ему еду, никудышная вы соседка?» Ты могла бы ответить: «Знаете, офицер, я скажу вам почему! Потому что он швырнул бы эту еду мне в лицо, вот! Как пирог с кремом!»
– Нельзя хорошо относиться только к симпатичным людям, – возразила Тиффани, оглядывая большие дома, мимо которых они проезжали, – красивые уютные дома с ухоженными лужайками под сенью высоких деревьев.
Неужели она стала одной из тех, кому даны неограниченные права? Стала чересчур довольна собой? Слишком занята, чтобы тревожиться о чем-то, помимо собственной семьи.
– Разумеется, надо хорошо относиться только к симпатичным людям! – Вид посмотрел на Дакоту в зеркало заднего вида. – Слышишь, Дакота? Не трать время на несимпатичных людей!
Тиффани бросила взгляд через плечо на Дакоту, которая сидела в своей новой форме, выпрямившись и прижавшись к двери машины, как будто оставляла место для других пассажиров.
– Однажды мама принесла Гарри киш, – не глядя на мать, сказала Дакота. – Я помню. Это был киш с грибами.
– Правда? Постой, я это сделала? – взволнованно спросила Тиффани. Это было после рождественского вечера, который они обслуживали. – Он сказал, что терпеть не может грибы.
Вид хохотнул:
– Ну вот, пожалуйста!
– Не его вина в том, что он не любил грибы! – сказала она. – Надо было снова попробовать.
– Но он грубо себя повел, верно? – заметил Вид.
Да, Гарри повел себя грубо. Он быстро захлопнул дверь у нее перед носом, и ей пришлось отскочить, чтобы не прищемило пальцы. Но она знала, что много лет назад он потерял жену и ребенка. Печальный одинокий старик. Нужно было ей очень постараться.
– Разве тебе его не жаль? – спросила она Вида. – Совсем?
Вид пожал широкими плечами. Он вел машину, едва прикасаясь пальцами к нижней части руля.
– Мне жаль, что он умер один, но знаешь, что случилось, то случилось, и к тому же этот человек плевался в нашу красивую Дакоту!
– Он не плевался в меня, – сказала Дакота. – Просто он плевался в землю, когда видел меня. При виде меня ему хотелось плеваться.
– Из-за этого мне хочется убить этого мужика. – Вид стиснул руль.
– Он и так совсем, совсем мертвый. – Тиффани вспомнила о смраде, ударившем в нос, когда Оливер открыл дверь. Тогда она сразу догадалась. – Просто я чувствую…
– Чувствуешь раскаяние, – без выражения проговорила Дакота с заднего сиденья.
Тиффани снова быстро обернулась. Такого рода замечания Дакота делала все время, проверяя свой словарный запас, опробуя идеи, пытаясь понять, как именно устроен мир.
– Я действительно чувствую раскаяние, – подтвердила Тиффани.
