– Так вы набавляли цену на аукционе? – спросил Сэм.
– Я перестал набавлять, – сказал Вид, – когда понял, как ей нужна эта квартира.
– Ложь! – возразила Тиффани. – Я честно перебила цену.
Она заработала тогда за полгода двести тысяч долларов. Это была ее первая удача. Первый крупный доход.
Или, может быть, не первый. Второй.
– Но вы не можете рассказать, откуда вы друг друга знали? – спросила Клементина.
– У моей жены страсть к расследованиям, – заметил Сэм, – или, попросту говоря, она не в меру любопытна.
– Ах, не притворяйся, что тебе неинтересно, – сказала Клементина. – Он сплетник почище меня. – Она взглянула на Тиффани. – Но я не буду больше спрашивать. Извините. Просто вы меня заинтриговали.
Пропади все пропадом. Тиффани заговорила тише.
– Дело было так… – начала она.
Гости подались вперед.
Эрика стояла под проливным дождем на тротуаре перед домом своего детства, держа в одной руке зонт, а в другой – ведро с чистящими средствами. Стояла неподвижно, только глаза ее двигались, со знанием дела оценивая время и объем работы, споры, мольбы и усилия, которые придется затратить.
Мать Клементины не преувеличивала, сказав в тот раз по телефону, что дела очень плохи. Когда Эрика была ребенком, имущество матери никогда не расползалось за входную дверь. У их дома всегда был мрачный, таинственный вид: опущенные жалюзи и засохший сад. Но этот дом не заставлял прохожего повернуть голову и начать пристально всматриваться. Все его тайны скрывались внутри, за дверью, никогда не открывавшейся полностью. Больше всего они боялись стука в дверь. Мать Эрики обычно реагировала моментально, как на атаку снайпера. Надо было опуститься на пол, чтобы тебя не увидели в окно. Надо было замереть, молчать и ждать, чувствуя, как в ушах стучит пульс, пока этот пронырливый грубиян, имевший наглость постучать в дверь, не уйдет, так и не увидев и не узнав отвратительную правду о том, как живут Эрика с матерью.
И только в последние годы имущество матери наконец прорвалось за дверь, разрастаясь наподобие клеток вируса-убийцы.
Сегодня Эрика увидела поддон с кирпичами, вентилятор на подставке, по-приятельски стоящий рядом с потрепанной искусственной рождественской елкой той же высоты, гору мешков с мусором, нагромождение картонных коробок, размякших от дождей, кипу постеров в рамках, как будто взятых из комнаты тинейджера (они не принадлежали Эрике), и множество предметов женской одежды с беспорядочно разбросанными в разные стороны рукавами и штанинами, словно здесь недавно была резня.
Проблема состояла в том, что теперь у матери было чересчур много времени и денег. Когда Эрика росла, мать работала на полной ставке, к тому же отец время от времени присылал чеки из Великобритании, где у него была новая семья с более высоким статусом. Так что деньги у них водились, но все же существовал предел накопления нового барахла, хотя Сильвия занималась любимым делом со всей страстью. Однако, когда умерла бабушка Эрики, оставив Сильвии приличную сумму, накопительство матери получило новую финансовую поддержку. Спасибо, бабушка.
И разумеется, появился еще шопинг через Интернет. Ее мать научилась пользоваться компьютером, который был постоянно включен. И поскольку Эрика теперь оплачивала все счета прямым списанием, электричество ни когда не отключали, как это бывало, когда Эрика росла, и бумажные счета исчезали в бездне.
Если уж подобным образом выглядит лужайка перед домом, внутри, наверное, сущий кошмар. У Эрики сильно забилось сердце. Как будто она одна отвечает за спасение человека, ради которого должна поднять нечто невообразимо тяжелое – поезд, здание. Конечно, ей с этим не справиться. Не в одиночку. Не под этим дождем. И не без участия Оливера, с его методичностью и спокойствием, поиском решений, убедительной манерой разговаривать с матерью.
Оливер не рассматривал каждый предмет отдельно, как это делала Эрика. Для Эрики каждый предмет рухляди доказывал, что мать предпочла эту рухлядь ей. Мать любила случайные никчемные вещи больше, чем свою дочь. Видимо, да, потому что она боролась за них, пронзительно кричала, готовая зарыть в них единственную дочь. Каждый раз, беря в руки какую-то вещь, Эрика словно молча в отчаянии кричала: «Ты предпочла это мне!» Эрике следовало подождать, пока Оливер не поправится. Или, по край ней мере, принять успокоительное. Эти таблетки выписали ей именно затем, чтобы помочь справиться с такими ситуациями, но со дня барбекю она не приняла ни одной. Даже не смотрела на упаковку. Не могла больше рисковать из-за этих ужасных провалов в памяти.
– Эрика! Я так рада вас видеть! О-о, извините, что напугала!
Это была женщина, которая последние пять лет жила по соседству с матерью. Мать Эрики обожала эту женщину довольно долго – около полугода – до тех пор, пока та, судя по всему, не совершила какой-то грех и не превратилась из необыкновенного человека в ту женщину.
– Привет, – сказала Эрика.
Она не могла вспомнить имя соседки, да и не хотела вспоминать. Это лишь усилило бы ее чувство ответственности.
