Бесс уверила, что многим. Вот хотя бы журналисту из «Экономического обозревателя». Или паре-тройке любителей теорий заговоров, добавила про себя Малевин, вспоминая эзотерические рассуждения о Верном Клинке, прочитанные вчера в Паутине. …Шерил же считала, что самым главным является то, что теперь Малевин входит в сотню самых богатых женщин страны, хоть и болтается где-то внизу списка. И что теперь она завидная невеста.
— Пока нет, — из чистого упрямства возразила Малевин. — Я ведь не подписала еще бумаг.
Мама как всегда была великолепна. Она, как и Тильда родила четверых детей, и несмотря на то, что была старше Тильды на двадцать лет, выглядела младше лет на десять. Должно быть потому, что никогда не заботилась ни о хлебе насущном, ни о толстом слое масла на нем. На ней было платье от ее любимого дизайнера, эксклюзивное настолько, что второго такого не существовало в природе. На голове — скромная прическа увенчанная черепаховым гребнем и мантильей, короткой, кремовой, вышитой мелким жемчугом.
Она протянула к Малевин руки, спросила с улыбкой:
— Что на тебе надето, дочь?
— По кодексу Розы и Голубки Малевин одета вполне прилично, — бойко вступилась за нее Бесс.
Малевин улыбнулась, указала на кепку:
— Покрыта макушка, вырез груди, плечи и ноги.
— А как же предплечья?
— Плечи, мама. Плечи. Я хорошо знаю старохоккатский, на котором написан первый вариант Кодекса. Дальнейшие правки в угоду непонятно кому имею право считать несущественными.
— Хорошо, — сказала мама. — Я вижу, что ты бойкости своей не растеряла.
Малевин оглянулась.
— А где отец?
— Наследство касается только природных Эоров, — ответила мама. — Что ему тут делать?
— Понятно, — вздохнула Малевин. — Тугой мешок, новые деньги…
— Не начинай, Малевин. Ты во всем видишь только тени.
— Профессия у меня такая…
— По Бесс и Шерил этого не скажешь.
— А я разве про юридическое образование говорю? Я про работу официантом: каждый второй норовит ускользнуть не заплатив. А из чьего жалования это вычтут?
— Если тебе интересен ресторанный бизнес, отчего ты не попросила отца помочь найти тебе что-нибудь в этом сегменте? У Дейров сеть кафе, им наверняка нужны управляющие, которым можно доверять. Набралась бы опыта, открыла бы что-то свое.
Малевин рассмеялась.
— Ты сама себя слышишь мам? Я просто хочу жить не думая ни о чем, а не управлять, или, тем более владеть рестораном.
— Отец на тебя обижен.
— Имеет право.
Мама задумчиво кивнула.
— Да. Двум людям с такими тенями тесно в одном доме…
Дверь в кабинет нотариуса распахнулась. Господин Энтор, их семейный юрист поклонился.
— Дамы, прошу.
Мама поднялась со своего кресла, похожего на трон. Немногочисленная партия монархистов, к которой принадлежал и господин Энтор, считал ее первой наследницей после недавно почившей леди Имоджин.
— Позвольте выразить свое восхищение вашей тенью, леди Малевин, — сказал он, прижимая руки к груди. — За последние три года она не лишилась ни четкости, ни насыщенности цвета.
— Знаете, у кого последнего я видела такую же тень? — грубовато спросила Малевин. — У наркоторговца, который живет на соседней со мной улице. Полное отсутствие талантов, весьма шаткая мораль, зато амбиций — на трех политиков хватит.
Господин Энтор сделал вид, что ему смешно.
Они расселись наконец и приступили к делам после разговора о погоде и новостях об общих знакомых. Господин Энтор представил им своего сына и помощника, Николаса. Он был особенно вежлив и предупредителен в отношении Малевин.
«Хорошая партия» — думала Малевин придираясь к каждому слову из завещания леди Имоджин. «Я теперь хорошая партия, и липнуть ко мне будут многие».
К восьми часам Малевин сдалась и приняла наследство.
Принесли кофе и выпечку, господин Энтор промокнул платком вспотевший лоб.
— Столь яростное нежелание наследника принимать наследство впервые встретилось мне в моей немаленькой практике.
— А я уважаю желание леди Малевин жить своей жизнью, не завися от чужих достижений, — сказал Николас, глядя на Малевин с искренней симпатией.
Мама просияла и принялась расхваливать непутевую дочь. Ее послушать — так Малевин была просто эталоном, совершеннейшим существом на свете. Малевин испытала ни с чем не сравнимое по силе желание высморкаться в скатерть, чтобы не выглядеть таким уж сокровищем.
А вот следующая фраза семейного поверенного заставила Малевин выплюнуть набранный в рот кофе назад в чашечку изумительно тонкого фарфора, и закашляться. Это был вопиющий проступок с точки зрения этикета, ничем не лучше сморкания в скатерть. Но гораздо хуже было бы, если бы к тому времени Малевин уже выпила бы этот злосчастный напиток, он бы пошел не в то горло. Она рисковала бы обрызгать всех сидящих за низким столиком.
Потому, что господин Энтор сказал:
— Есть еще один вопрос, леди Малевин. Он касается вашего семейного положения.
Справившись с кофейным конфузом Малевин ответила:
— А что с ним не так? Леди Имоджин прожила свою жизнь старой девой. Чем я хуже?
— У тетушки погиб жених, — напомнила ей мама. — В первую мировую. В третьем году народной эры, дорогая.
