– Застегивай подтяжки, развалился тут! – Нина в сердцах вырвала газету из рук мужа и повернулась к Матвею. – А ты, Матюшка, не ржи, как лошадь Пржевальского! Да, Лиза сломала жизнь братьям, но вот я, например… Я бы тоже на ее месте ушла!
– Да ну-у? – удивился дядя Семен.
– Пальцы гну! Лиза написала мне письмо, умоляла уговорить Снегирей. Я сначала откостерила ее на двух листах… потом как женщина поняла. Близнецы никогда бы не разлучились, а Лизе каково? Она Костю любила. С Мишкой нечаянно получилось, и ушла к нему из-за ребенка. Из-за тебя. Наверное, решила, что привыкнет, и ошиблась. Пусть лицо одно, но ведь человек-то – другой! Представляешь пытку – ежедневно смотреть в любимое лицо нелюбимого человека?! Это же чокнуться можно! Вернуться к Косте Лиза не могла, Мишку возненавидела, единственный оставался вариант – третий… Но и со Славкой ничего не вышло, расстались. Ей тяжело было одной с дочкой.
Какая чушь, подумал Матвей. Зачем я полез в старый секрет? Пустили – и что? Чего ждал?
– Ты, Нина, не Лизу защищаешь, ты адвокатствуешь за свой пол. Вся ваша любовь-морковь, ваши ужимки, улыбки…
– Слезы, сопли, – подсказал дядя Семен.
– Я думала, ты, Матюшка, не дурак, как некоторые. – Нина, не глядя, пнула мужа в щиколотку. – Костя был самым лучшим из мужчин. Ты слышал, что он старался помочь всем, кого любил, – это правда. Я сказала ему о трудностях Лизы. Он нашел ее, Лиза писала, всю жизнь помогал ей без всякого кобелизма. Такой человек!
– Автобус пришел, – сообщил дядя Борис в дверь. – Кончайте с разборками, на поезд опоздаем.
Нина заметалась по комнате:
– Сеня! Сеня! Где твой пиджак? Матюша, я тебе из дома позвоню, расскажу о Насте, твоей сестре по матери! Напишешь ей! Пиши осторожно! Насколько я поняла, она тоже о тебе ничего не знает… Где чертов пиджак, Сеня?! На крючке в туалете?! Ну, ты, Сеня, жопа!
– Нинка права, – закряхтел дядя Семен, обуваясь. – Костя был лучшим, мы все против него слабаки.
Лица, украшенные нестареющими потомственными носами, черные татарские глаза улыбались Матвею: до свидания, до свидания. Через час железная дорога разнесет родственников по девяти городам страны. Большая семья, маленький мир со своими тайнами, оберегами, страстями, «терками», сплетнями и сплетениями единокровных корней. Матвей страшно устал от нашествия родни и чувствовал огромное облегчение, но вдруг подумал: он им нужен. Им всем, не исключая Айгуль и двоюродного племянника, который сидит в кухне итальянского ресторана и пьет за помин дяди Кости, закусывая блинчиком с кутьей. И они все Матвею нужны.
…А после девятого дня поминок он доставил к аэропорту Эльку с сыном. Прощаясь у машины, она спросила:
– У тебя назревают какие-то отношения с Федорой?
– Я собираюсь удочерить Анюту, Эля. У ребенка должна быть семья, чтобы не придумывались Ватсоны.
– Матюша, какой же ты… я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
– Будем болтать по скайпу. Вы приедете к нам в гости. Осенью… Ты привезешь кулечек нашей черемухи.
– Обязательно приедем. И Робик тоже.
– Иди на фиг, – разозлилась она.
– Ну вот, а только что любила…
Валерка с безразличным видом ходил вокруг «Шкоды», обижаясь, что из-за спешки ему не дали попрощаться со Снегирями (мальчик не знал о смерти дяди Кости, две последние недели жил у бабушки с дедом). Он все-таки не выдержал:
– Дядя Матвей, скажите, пожалуйста, дяде Косте и дяде Мише, пусть они напишут мне письма прямо сегодня. Я приеду в другую страну и сразу стану ждать их писем. А то я соскучился.
– Не смотри на меня, Матюша, – прорыдала Элька. – Тушь размазалась… Регистрацию объявили, мама по телефону ругается… Не провожай нас дальше и не говори Робику, что мы уехали.
– Это моя мама, – ответил Матвей на вопрос Анюты о том, чей портрет висит в его комнате.
Лизу грело при жизни сознание любви Снегирей к сыну, грело теперь память Матвея. Анюта больше ничего не спросила. Ей хорошо было известно, что иногда люди уходят «вдалеко» насовсем. Недавно туда ушел брат дедушки Миши, и дедушка от переживаний слег в больницу. Анюта жалела его и ждала. Город папы оказался большим и красивым. Они полюбили вместе гулять по площадям и улицам, выполняли заказы Киры Акимовны и однажды в магазине игрушек купили трехэтажный дом Пенелопе Круз.
Девочка излучала на свету какое-то прозрачное внутреннее сияние, будто солнце играло с ней в прятки, искало и находило в любой комнате. Анютины радости отражались в благодарной улыбке Федоры. Матвей любовался эмоциональной игрой лица женщины, с удовольствием наблюдал пластику ее движений, скупых и выразительных, как полет птиц. Но любой порыв к сближению натыкался на чуткий барьер, остерегающие глаза мягко предупреждали: прости, я ни во что такое не играю.
