Но я давно уже сидел на буфете. Если я чувствую, что меня вот-вот накажут, быстро туда забираюсь. Буфет старинный и очень высокий, он нам ещё от прадедушки достался. Кроме меня туда никто залезть не может. У меня там, наверху, даже книжка припрятана про пиратов и сухарики с изюмом. Так что на буфете я могу долго просидеть, хоть до самого вечера. Пока папа не остынет.
– А ну-ка, слезай! – грозным голосом сказал дедушка. – Сейчас пороть тебя будем.
– Дубасить! – заулыбалась бабушка.
– Молотить! – сказала мама.
– Колошматить! – вставил дядя.
– Шелушить! – подпрыгнул дедушка.
– Мутузить! – добавил папа.
Я свесил голову вниз и покачал ей:
– Ни за что не слезу вниз, пока вы не пообещаете меня не трогать.
– Ладно, – сказала мама. – Совсем ребёнка запугали. Слезай, не тронем мы тебя.
– Мы пошутили, – пробурчал папа.
– Верно, – добавил дядя. – Просто пошутили!
– Всё равно не слезу! – твёрдо сказал я. – Буду тут до ночи сидеть. Книжку читать про пиратов.
– Слезай, я тебе конфету дам! – пообещала бабушка.
– За одну конфету ни за что не слезу, – помотал головой я. – Только за десять конфет.
– Хорошо, Семён, получишь десять конфет, только слезай вниз, – попросила мама.
– И новую клюшку! – добавил я.
– Что? – возмутился папа. – Он ещё условия ставит!
– Хорошо! – пообещала мама. – Клюшку тебе дедушка купит.
Но я всё равно не торопился вниз. Знаю я их: наобещают с три короба, а как только слезу, начнут меня мутузить, пороть и шелушить. Я читал про такое в одной книжке. Там врага выманивали из укрытия и обещали ему золотые горы. А когда он выходил, то ничего не получал. Это называется «военная хитрость».
– А хочешь, мы тебе самокат купим? – спросил дядя.
– И новые лыжи! – добавила бабушка.
– Ладно! – вздохнул я. – Так уж и быть, спущусь.
А про двойку никто так и не вспомнил. Вот что значит военная хитрость!
Вчера у нас был урок пения. И хоть петь мы любили, это было настоящее мучение. Наша учительница пения заболела, и к нам на замену прислали другую учительницу, Анну Николаевну, из соседней школы. А она больше всего на свете любила хор организовывать. Поставит весь наш класс на сцену и давай нас мучить. Вот и вчера…
– Ну-ка, построились все быстренько! – скомандовала она.
Мы нехотя залезли на сцену.
А учительница взяла журнал и стала с нами знакомиться: она перечисляла наши фамилии вслух, чтобы хорошенько всех запомнить.
– Ну-ка, скажите, есть ли среди вас таланты? – спросила Анна Николаевна. – Музыканты или певцы? Выходите вперёд, живее.
Но талантов среди нас не было. Вернее, были, но выходить вперёд никто не хотел.
– Хорошо, – строго сказала Анна Николаевна. – Если талантов среди вас нет, будем работать с тем, что есть.
Это значит, с нами.
– Будем петь песню: «Не крутите пёстрый глобус…», – сообщила нам учительница.
Мы построились на сцене по росту и затянули:
– Стоп-стоп-стоп, это что за безобразие? – закричала Анна Николаевна. – Это не дети, а какой-то хор сонных сусликов. Вы что, не можете громче петь?
– У нас голоса слабенькие! – пискнула Света Карамелькина.
– Ничего, сейчас будем тренировать ваши голоса, – грозно сказала учительница. – И-и, начали!..
– Не крутите пёстрый глобус…
– Бубликов, что ты головой всё время крутишь в разные стороны, словно это не голова, а пёстрый глобус, про который вы поёте? Прекрати немедленно! И-и…
– Анна Николаевна, а можно в туалет? – спросил Пашка. – Мне очень надо.
– А двойку тебе не надо? – тут же спросила мучительница.
– Нет, не надо! – отозвался Паша.
– Тогда терпи! – топнула ногой учительница. – Со второго куплета все вместе, и-и!..
– Сёмёнов! – строго посмотрев на меня, крикнула Анна Николаевна.
– Я не Семёнов, я Рыжиков, а зовут меня Семён, – поправил я.
– Ну, хорошо, Рыжиков, хотя какая разница? Ты почему так плохо поёшь? Ты почему рот еле-еле открываешь?
– Он у меня больше не открывается, – ответил я. – Это у меня наследственное. И у папы рот маленький, и у дедушки. А у прадедушки вообще, говорят, рот был такой маленький, что он в него с трудом ложку запихивал.
– Так ты тренируй рот, разрабатывай, – не растерялась учительница. – А ты, Зябликов?
– А что я?
– Ты почему как варёная муха?
– А разве мухи бывают варёные? – удивился Зябликов.
– В вашем классе таких полно, – резко ответила учительница.
– У меня голоса нет, – понуро ответил Зябликов.
– Да? – удивилась Анна Николаевна. – А на перемене только тебя и слышно было. Ты громче всех орал. Почему?
– Он у меня на перемене просыпается, а на уроках засыпает, – нашёлся Зябликов.
Девочки прыснули от смеха, но учительница принялась за них.
