Герман снова кивает. Его молчание вселяет невнятную тревогу. У меня даже мелькает мысль о том, что он разучился говорить. И еще он не пытается встать. Обмакнув палец в лужу собственной крови, рисует третий рейсте прямо возле себя, опускает на него ладонь и лежит так, прикрыв глаза. Я накрываю его руку своей в надежде помочь и почти обжигаюсь. Ошибка Секереша?.. Или отчаянная попытка смерти отстоять свое право на тех, чей черед уже наступил? Ее возмущенное «куда? не отдам, не пущу» и костлявые пальцы, вцепившиеся в рукав. Пока тонкая зеленая линия заключает нас обоих в спасительный прямоугольник двери, я пытаюсь затереть знаки чертовой формулы скомканной судейской мантией. «Это самый последний раз, – обещаю я клятвенно, и мне кажется, что стиснутая на плече Германа рука слегка ослабляет хватку. – Больше никто ничего у тебя не возьмет, вот, взгляни! Им не восстановить этот круг. Только отдай мне его. Отд…»
– Домой? – спрашиваю я, почуяв неладное, но мы уже проваливаемся куда-то вниз, по ощущениям, совсем неглубоко: так опускают в могилу гроб, не бережно, а желая поскорее отделаться, и гнилой деревянный ящик распадается от удара – нас принимает земля.
Как только я открываю глаза и осматриваюсь, безносая жрица раскатисто хохочет. Ее смех звенит в ушах, когда я вижу разбросанные вокруг очага отсыревшие поленья, утлую циновку, на которой лицом вниз лежит Герман, кровать с панцирной сеткой и гнилым матрасом, рваную сетчатую занавеску и два пыльных железных кувшина за нею – больше здесь нет ничего.
– Герман, где мы? – Я в панике подбегаю к окну, хватаюсь за подоконник, с которого тут же взмывают в воздух крупные хлопья пыли, и рукавом протираю кругляшок в замызганном стекле.
Едва пробиваясь сквозь перистые облака, бледный солнечный диск висит над верхушками деревьев. Лес и поле утопают в белесом мареве. Самый безысходный на свете русский пейзаж – ни намека на жизнь, не говоря уже о медицине.
– Герман, за что?
Я швыряю в него измазанным кровью комом судейской мантии, выхожу из комнаты – половицы под ногами прогибаются так, что каждый шаг угрожает стать последним, – и пинком отбрасываю наружу косую створку входной двери.
Прямо к крыльцу, ступени которого кажутся прямой дорогой туда, где все мы так или иначе будем, подходит огромная полная воды яма. На другом ее берегу чернеют бревна избы с рухнувшей внутрь стен крышей, рядом торчит башенка колодца и поросшая травой лавка-завалинка. Убогая хата за моей спиной, эта развалюха и еще одна, с выбитыми крестами оконных рам – вот о чем вспомнил Герман, когда я попросила вернуть нас домой… Балансируя на краю лужи, я достаю из кармана мобильный телефон. Батарейка показывает унылые два процента. Даже не помню, когда в последний раз его заряжала… Должно быть, примерно тогда же, когда и ела, но о еде сейчас лучше вообще не думать – вместо этого я включаю геолокацию и запускаю «гугл-карты», которые сожрут батарейку в момент, но, возможно, я успею понять, что это за местность. Или – нет…
Значок местонахождения бодро указывает в пустоту. Я лихорадочно меняю масштаб: «Арья», «Тулага», «Сальма»… Внизу, но не сказать, чтобы рядом – трасса Р-159, что звучит для меня пустым звуком. Я пытаюсь найти населенный пункт покрупнее, однако трубка, вжикнув в ладони, демонстрирует прощальную заставку и оставляет меня наедине с природой.
С трудом удержавшись от того, чтобы не утопить телефон в грязи, я прячу его в карман и возвращаюсь. Уже с порога до меня доносится нехороший дробный стук. Герман лежит там же, где я его оставила, но теперь он повернулся на бок. Озноб настолько силен, что подошвы ботинок Германа мелко бьются о доски пола, и это единственное, что выдает в нем жизнь.
Одной мне его не поднять.
– Давай, помоги мне, – прошу я, судорожно отыскивая на его пылающем запястье биение пульса. – Всего один раз. Постарайся встать. Я тебя удержу.
Герман едва ощутимо сжимает мне пальцы. Я считаю до трех и изо всех сил тяну его вверх – кажется, он обманул и даже не пытается сделать это сам, однако мне удается втащить его на кровать сначала наполовину, а потом, отдышавшись, разуть и уложить в полный рост. Одеялом служит все та же судейская мантия – смятая и жалкая, годная лишь на то, чтобы ненадолго удержать тепло.
– Славно, – делано бодреньким голосом говорю я и вытираю лоб. Герман пытается облизнуть пересохшие губы, но, кажется, сразу об этом забывает, и они остаются приоткрытыми. – Ты, наверное, пить хочешь…
Я и сама бы не прочь глотнуть горячего, но пока у нас и холодного-то нет. К тому же, ранние сумерки уже начинают тянуть из нищей цветами комнаты немногие имеющиеся здесь краски, поэтому я шарю по карманам Германа в поисках зажигалки, и она действительно оказывается там.
– Сейчас бы рейсте Огня! – Одинокий звук моего голоса придает всему происходящему оттенок безумия. – Представляешь, Ольга расстраивается, что ей достался такой никчемный знак. А как по мне, всегда иметь под рукой огонь – очень даже предусмотрительная штука…
