С этими словами я подтаскиваю к печи мерзкого вида циновку и выгребаю на нее золу, а потом выбираю и откладываю в сторону самые мелкие поленца. Древесина отсырела насквозь, без бумаги не обойтись. Я задумчиво посматриваю на щедро свисающие со стен обои, но они воняют плесенью и выглядят настолько дрянно, что прикасаться к ним совсем не хочется.
– Бумага, бумага, – бормочу я, – сухая бумага, – и ныряю рукой под футболку.
Страницы из дневника Рихарда Кляйна тоже пострадали от влаги, но тепло моего тела сделало их вполне пригодными для растопки. Гораздо более, чем для чтения. Каждая мелко исписана с обеих сторон – столько текста на языке Гете и Шиллера мне в жизни не осилить… Оставив несколько, почерк на которых кажется более-менее разборчивым, я подношу огонек так и не возвращенной зажигалки к уголку первой жертвы и держу листок точно так же, как когда-то бабушка держала «болтливую» бумагу с моими рейсте…
А все-таки интересно, кто сдал меня Бескову?
Пламя весело потрескивает в моих руках. Отправив его лизать печное нутро, я по очереди открываю заслонку и вьюшку.
– Мой блокнот видели только Эмиль и Марк, – рассуждаю я и снова щелкаю зажигалкой. – Ну, Эмиля-то я давно знаю, а вот Марк… – Я виновато кошусь на неподвижного Германа. – Ты только не обижайся. Это всего лишь догадки, но Марк играл в ресторане Бескова и не мог быть с ним незнаком. После того как увидел рейсте, он спускался вниз, в эту их комнатушку для репетиций… Может, чтобы предупредить ребят, а может, чтобы позвонить Максу… Впрочем, какая теперь разница?
Дождавшись, пока догорит бумага, я сую в топку оставшуюся, сверху кладу несколько поленьев и поджигаю все это в надежде, что огонь не обидится на такую скудную жертву. Прикрываю дверцу, оставив себе щель для наблюдения, и прислоняюсь спиной к пока что холодному печному боку. Вкусно пахнет дымком. Запах бани и пикника на природе, костра и песен под гитару в хорошей компании, запах весны… Господи, сколько еще до той весны!
Я подхватываю с подоконника два сосуда, один из которых кувшин, а другой – чайник, и прижимаю их к груди.
– Потерпи немножко, я схожу за водой. Тут колодец рядом.
Хотя Герман, наверное, и сам это знает.
Ночь здесь наступает не плавно, а вдруг, как наброшенный на голову мешок – сырая, опасная, плотная, с острым запахом беды. Скрип ветвей, вскрик ночной птицы, дребезжание стекол, стоящих на пути ветра. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Глаза постепенно привыкают к темноте, не прирученной городскими огнями. Крыша колодца темнеет на прежнем месте. Лужа, к несчастью, тоже. С силой оттолкнувшись от ступеней, я приземляюсь подошвами кед на ее поросший бурьяном правый берег и шагаю, распинывая траву, потому что руки по-прежнему заняты потертыми, но по-своему симпатичными посудинами, которые все еще пытаются быть, а не казаться полезными.
Под крышкой колодца обнаруживается ведро – достаточно новое, чтобы понять, что Герман действительно бывал здесь, и, возможно, не раз, потому что ничто иное не могло бы заставить его позаботиться о такой бытовой ерунде, как новое ведро. Когда ты рейстери Дверей и в любой момент можешь смотаться домой, чтобы плеснуть воды из чайника в собственной кухне, новые ведра – последнее, о чем ты вообще думаешь. Но он подумал, и бродил здесь, должно быть, один, о чем-то размышлял, сбегал от брата, за ненависть к которому ненавидел себя самого, ненадолго поднимал голову над поверхностью бескрайнего моря ненависти и жадно глотал свежий воздух, тишину, одиночество, чтобы потом опуститься обратно на дно и глядеть снизу вверх широко распахнутыми, полными тоски глазами.
Вода оказывается ледяной. Я пью, зачерпывая ее сложенными лодочкой ладонями, но никак не могу напиться – чуть сладковатая жидкость блаженно стекает вниз по пересохшему горлу, руки немеют от холода и щиплет обветренные губы, но это приятная боль, на время заслоняющая все остальное. Я несколько раз наполняю оба кувшина водой и выплескиваю ее в траву, чтобы прополоскать их изнутри. У каждого из нас есть потребность в убежище – месте, где можно встретить себя и найти потерянный смысл.
– Здесь его убежище, – шепчу я кувшинам. – И мое, наверное, тоже…
По сравнению с улицей в доме почти душно.
– Завтра погуляем, ладно? – говорю я и растираю плечи. Герман лежит на спине, глаза его странно приоткрыты – они поблескивают под полуопущенными веками, однако не следят за окружающим. Я подношу к его губам носик чайника и осторожно наклоняю, но вода сразу же возвращается обратно, заливая ему шею и грудь.
– Ну же. Ты ведь хочешь. Пей.
Он не глотает. Я набираю немного в ладонь и провожу ею по пылающему лбу и щекам Германа, а затем умываюсь сама. Сон слегка отступает. Этой ночью мне нельзя засыпать.
Пламя уютно гудит в очаге, потрескивают дрова. Приоткрыв дверцу топки, я подношу к глазам оставшиеся листы из дневника Кляйна, выискиваю знакомые слова и додумываю значение незнакомых. Это не так сложно, потому что часть истории мне известна. Известна и чужда одновременно.
