– Спасибо, Гер…
Но он успел уйти достаточно далеко, чтобы не слышать благодарность, и мои слова, овеянные зеленоватым дымом, кидает за пазуху и уносит к морю мятежный сентябрьский ветер.
Я привычно зажмуриваюсь и не вижу, как металлическая стена гаража пропускает меня насквозь, и почти тысяча километров по воле Германа сжимается до длины моего шага. За несколько секунд я оставляю позади четыре границы и с хрустом впечатываю подошву в битое стекло. В легкие врывается затхлый воздух с запахом прелой листвы и сырой штукатурки. Можно открывать глаза.
Чудесно, думаю я, чудесно. Недаром температура здесь не отличается от уличной – одна стена полностью обвалилась. Потолок над моей головой зияет сквозными дырами в почерневшей дранке и тоже подозрительно провисает. Зато в центре пустой комнаты с тремя окнами, среднее из которых наполовину скрыто вялой паутинной шторой, какой-то шутник распял между двух стульев кумачовый транспарант с призывом прекратить выбрасывать людей на улицу. Не хватает лишь гипсового Ильича, с фирменной хитринкой обозревающего руины светлого будущего. А, вот же он, валяется в осколках собственного постамента…
Осмотр достопримечательностей в мои планы не входит, поэтому я выхожу в мир через провал в стене, включаю беспроводные наушники и прокладываю маршрут. Вокруг – беспросветная промзона, значит, скорее всего, я на Выборгской стороне. До Петроградской отсюда не заоблачно далеко – полчаса, как уверяет доброжелательный механический голос, и я позволяю ему вести меня по узкому Красногвардейскому переулку, плотно запаркованному с обеих сторон, мимо серого бетонного забора, обтянутого колючей проволокой, к чуть более оживленной Кантемировской, где я поднимаюсь на мост и задерживаюсь, чтобы полюбоваться видом на реку. Оба берега щетинятся стрелами подъемных кранов. Я прохожу мимо стекляшки бизнес-центра и шагаю дальше по проспекту Медиков, уткнувшись в телефон. Меня не покидает чувство, будто я по-прежнему в своем родном городе, просто район незнакомый. Но это не так. За очередным перекрестком все резко меняется. Безликие параллелепипеды советского конструктивизма исчезают, уступая место нарядным модерну и эклектике. Высокие угловатые башни одного из зданий возвышаются над площадью настоящим готическим замком. Я сбавляю шаг, чтобы разглядеть его получше, и вдруг мне становится страшно.
Город вдыхает бензиновые испарения, выдыхает запахи многочисленных кафе, обдает ароматами духов и табачным дымом, и все же это
По велению навигатора я сворачиваю во двор, шуршу опавшими листьями, наступаю в лужи. Нужный дом узнаю издалека, будто старинного знакомого – он выглядит так же, как на фотографиях в «Гугле», разве что еще более обшарпан. И – очередное наваждение: конный экипаж у входа, коляска покачивается на рессорах, когда с нее сходит одетый в черное мужчина с бесстрастным лицом и, постукивая тростью, направляется к дому. На его плечи, пышные темные волосы, выглядывающие из-под полей цилиндра и на сам цилиндр ложатся крупные хлопья снега. А в окнах теплится свет керосиновых ламп; там хозяина уже дожидаются рюмка тминного ликера «Кюммель», горячий самовар и потрескивание пластинки с любимым романсом, чтоб его черти взяли.
И если моя теория верна, то именно сюда, в уже разграбленное, но все еще родное гнездо однажды ночью ввалился грязный, окровавленный Стива Гиндис. Ранение причиняет ему боль, но едва ли она сравнима с той, которую он ощущает при мысли о потерянном друге, чье тело так и осталось лежать в заброшенной шахте. Вспоминая лицо последнего министерия с заносчивыми острыми чертами, я думаю о том, что навряд ли такой мог лить слезы и в голос клясть своих палачей. Скорее, собрал все необходимое, чтобы навсегда покинуть тонущий корабль под названием Российская империя, бесшумно спрыгнул за борт, и темные воды Времени сомкнулись над его головой.
Сейчас жизнь заметна лишь в одном-единственном оконце на втором этаже, где подоконник уставлен горшками с геранью. Хозяйское присутствие выдает включенная нищая лампа без плафона.
Ветер стряхивает с деревьев влажные листья. Я догоняю темную фигуру в цилиндре и вслед за ней ныряю в темное нутро подъезда. Как только глаза привыкают к темноте, я различаю беленые стены в модерновых завитках «удар бича». Лепные цветы тянутся к потолку, в середине которого покачивается оборванный провод люстры. Слева от входной двери покосились четыре почтовых ящика. От неожиданной дворцовой красоты подъезда захватывает дух.
Каждый звук эхом разносится по пустому залу, и хлопок на втором этаже звучит оглушительней выстрела.
– А ну пошли вон! Шляются и шляются! Тут вам не ночлежка!
