Знать бы еще, куда ты отправился. Секереш, верно, был своего рода гением, если сумел самостоятельно додуматься до того же несколько десятилетий спустя. А будь я судьей, то должна была бы вынести тебе смертный приговор. Ты убийца, Стива, серийный маньяк, каких поискать. Столько народу выкосил – чем перед тобой девочка Женя-то провинилась? А отец ее чем?.. Да и тетка эта могла бы жить сейчас совсем иначе.
– Эй, журналистка. Ты там живая?
Я поднимаюсь на ноги, стряхиваю с коленей пыль, закидываю на плечо рюкзак.
– Ты там живая? – вторит спятившей Аидочке голосок кукольного обер-прокурора.
Я игнорирую обоих. Спешу пройти мимо, брезгливо огибая дымящую папиросой женщину по широкой дуге, и только у самой лестницы оборачиваюсь, чтобы уже без опаски взглянуть в водянисто-голубые глаза последней возлюбленной мертвого министерия.
– Уезжайте отсюда, – говорю я ей. – Иначе Апостол заберет и вас.
– Да я только этого и жду, – отвечает она без тени безумия. – Только и жду, когда Николенька заведет для меня пластинку. А он все медлит…
Я не жду ни музыки, ни голосов в голове. Я жду Германа Терранову.
Жду, когда, словно в дурмане, не замечая ничего вокруг, возвращаюсь к деревянной развалюхе на Выборгской стороне – то, что я не искалечила жизнь какому-нибудь законопослушному автолюбителю, оказавшись у него под колесами, есть следствие последних отмерянных мне на сегодня крупиц везения. И когда в стремительно сгущающихся сумерках, рискуя свернуть себе шею, отыскиваю оставленный рукой Германа рейсте, попутно задаваясь вопросом о том, как его самого-то сюда занесло. И когда знак утомительно долго остается глух и нем к моим прикосновениям – он будто забыл меня или не хочет больше видеть – я продолжала надеяться, что Герман (нет, не знаю, с чего, почему?) то ли почувствует что-то, то ли спросит себя, не нужна ли мне помощь, и захочет проверить… Просто на всякий случай… Глупо, наверное, но упрямый рейсте, прежде чем потеплеть, почти доводит меня до слез. Я не верю в себя. Я готова застрять здесь навечно, когда знак наконец-то вздрагивает и робко бьется в такт моему сердцу.
– Слава Богу, – шепчу я. – Спасибо. – И проваливаюсь в пустоту, только это не та пустота за гаражом-ракушкой, откуда я начинала свой путь.
Это вообще непонятно что.
Я никогда не бывала здесь раньше.
Но, видимо, Герман бывал.
Вокруг темно, как за пазухой у сатаны, и так тихо, что звенит в ушах. Запрокинув голову, я вижу черное ночное небо. Лес. Какая-то дикая глушь. Достаю телефон, свечу себе под ноги и с ужасом понимаю, что по обе стороны от меня, и прямо наискосок в полу темнеют жуткого вида дыры – словно колодцы или погреба. Стены здесь есть, но их почти уже нет. Хорошо, что ловит мобильная сеть, и довольно неплохо – значит, все-таки город. А впрочем, ничего это не значит.
В доме на Кройц-штрассе телефоны не работают, если только Бесков не позаботится об обратном. Но вряд ли Герман его об этом просил – не потому, что слишком горд для подобного, а потому, что ему все равно. Он с легкостью обходился бы вообще без телефона.
Гудки идут. Я благодарю небеса. Значит, он где-то в городе.
– Да.
– Герман, – всхлипываю я, уже не пытаясь казаться бодрой. – Герман, я заблудилась.
– В смысле?
– Я пыталась вернуться, но попала в какой-то лес. Здесь вообще ничего нет.
– Но что-то же все-таки есть? – спрашивает он резонно.
– Стены. И дыры в полу. Еще деревья и звезды.
– Выйди наружу, посмотри по сторонам.
Не сбрасывая звонок, я подсвечиваю себе путь и крошечными шагами продвигаюсь туда, где, как мне кажется, должен быть выход – заваленный ветками и обломками камней дверной проем.
– Подожди, – умоляю я время от времени, чтобы только он не выдумал чего-нибудь вроде «как дойдешь – перезвони». – Подожди, подожди, я сейчас…
Обойдя развалины – а они грандиозны настолько, что не охватить взглядом – я сталкиваюсь с глубокой, явно рукотворной канавой, сползаю в нее, потому что иначе до противоположной стороны не добраться, черпаю ботинками воду и грязь, почти на коленях выбираюсь наверх и снова хватаю телефон.
– Река, – говорю я. – Прямо река, справа и слева река. И мосты, но пешком до них не дойти.
– А, понял. – И никакого волнения в голосе! Рядовая такая ситуация. – Скоро буду.
Я опускаюсь на бетонный парапет и обеими руками прижимаю телефон к груди. Герман. Спасибо, что есть Герман. Человек, который может забросить тебя к черту на кулички, а потом, не меняясь в лице, извлечь обратно.
Сейчас он не торопится – прежде, чем услышать шаги за спиной, я успеваю продрогнуть до костей.
– Не сиди на холодном. – Я послушно встаю, хотя еще недавно казалось, что уже никогда не смогу этого сделать. – Испугалась?
– Не очень. Я знала, что ты придешь и спасешь меня.
Поддаваясь внезапному порыву, я неуместно повисаю у него на шее в тот самый момент, когда он собирается спуститься к реке, а теперь вынужден стоять и ждать, пока мой приступ благодарности исчерпает себя.
– Все, все… – Но я еще не все, и украдкой вытираю мокрые щеки. – Пошли, холодно же.
– Почему так получилось?
