Тем вечером, после первого дня на насосном заводе, положившего начало бесконечной или стремящейся к бесконечности череде дней, занятых тупой торцовкой поршней, Скриппс снова пошел поесть в закусочную. Весь день он скрывал свою птичку. Что-то ему подсказало, что насосный завод не место, чтобы показывать всем свою птичку. За этот день птичка не раз доставляла ему неудобство, но он приспособил свою одежду и даже сделал прорезь, чтобы птичка могла высунуть клюв и вдохнуть свежего воздуха. Теперь рабочий день окончился. Конец работе. Скриппс на пути в закусочную. Скриппс счастлив, что работал руками. Скриппс думал о старых насосных мастерах. Скриппса ждало общество дружелюбной официантки. Кто вообще эта официантка? Что с ней такое случилось в Париже? Он должен выяснить побольше об этом Париже. Йоги Джонсон был там. Он поспрошает Йоги. Разговорит его. Развяжет ему язык. Вытянет все, что тот знает. Скриппс кумекает по этой части.
Глядя на закат над гаванью Петоски – озеро теперь замерзло, и здоровые глыбы льда выступали над волноломом, – Скриппс шагал по улицам Петоски в сторону закусочной. Ему бы хотелось позвать с собой поесть Йоги Джонсона, но он не осмелился. Рано еще. Надо подождать. Всему свое время. С таким человеком, как Йоги, ни к чему пороть горячку. Кто он вообще, этот Йоги? Он правда воевал? Что для него значила война? Он правда был первым, кто записался с «Кадиллака»? И где был этот «Кадиллак»? Время покажет.
Скриппс О’Нил открыл дверь и вошел в закусочную. Немолодая официантка встала со стула, где читала американское издание «Манчестер гардиан», и положила газету и свои очки в металлической оправе на кассу.
– Добрый вечер, – сказала она просто. – Хорошо, что это
Что-то шевельнулось внутри Скриппса О’Нила. В нем возникло чувство, определить которое он не умел.
– Я работал весь день, – он взглянул на немолодую официантку и добавил: – Ради
– Как мило! – сказала она, а затем улыбнулась застенчиво. – И я работала весь день – ради
В глазах Скриппса стояли слезы. Что-то снова в нем шевельнулось. Он подался вперед и взял немолодую официантку за руку, и она с тихим достоинством вложила свою руку в его.
– Ты моя женщина, – сказал он.
У нее в глазах тоже стояли слезы.
– Ты мой мужчина, – сказала она.
– Я скажу это снова: ты моя женщина, – торжественно произнес Скриппс.
Внутри него словно что-то надломилось. Он почувствовал, что сейчас заплачет.
– Пусть это будет нашей свадебной церемонией, – сказала немолодая официантка.
Скриппс пожал ее руку.
– Ты моя женщина, – сказал он просто.
– Ты мой мужчина и больше, чем мужчина, – она взглянула ему в глаза. – Ты для меня вся Америка.
– Идем же, – сказал Скриппс.
– Птичка у тебя с собой? – спросила официантка, убирая свой передник и сворачивая «Манчестер гардиан уикли». – Я возьму «Гардиан», если ты не против, – сказала она, заворачивая газету в передник. – Это новая газета, и я еще ее не прочитала.
– Я очень уважаю «Гардиан», – сказал Скриппс. – У меня в семье всегда ее выписывали, сколько себя помню. Мой отец был большим поклонником Глэдстоуна [18].
– Мой отец учился с Глэдстоуном в Итоне, – сказала немолодая официантка. – А теперь я готова.
Она надела пальто и стояла наготове, держа в руке передник, потертый черный сафьяновый очечник с очками в металлической оправе и номер «Манчестер гардиан».
– У тебя нет шляпы? – спросил Скриппс.
– Нет.
– Тогда я тебе куплю, – сказал Скриппс с нежностью.
– Это будет твой свадебный подарок, – сказала немолодая официантка.
И в глазах у нее снова засияли слезы.
– А теперь идем, – сказал Скриппс.
Немолодая официантка вышла из-за стойки, и они вдвоем, рука в руке, вышли в ночь.
Оставшийся в закусочной чернокожий повар приоткрыл дверцу и выглянул из кухни.
– Надо же, отчалили, – усмехнулся он. – Отчалили в ночь. Ну и ну.
Он аккуратно закрыл дверцу. Даже его это слегка впечатлило.
Через полчаса Скриппс О’Нил и немолодая официантка вернулись в закусочную мужем и женой. Закусочная почти не изменилась. Там была длинная стойка, солонки, сахарницы, бутылочка кетчупа и бутылочка вустерширского соуса. И дверца, ведшая в кухню. За стойкой стояла сменная официантка. Это была пышная задорная девушка в белом переднике. У стойки сидел коммивояжер и читал детройтскую газету. Коммивояжер ел стейк на косточке и подрумяненный картофель соломкой. Скриппс с немолодой официанткой испытали нечто в высшей степени прекрасное. Теперь они проголодались. Они хотели есть.
Немолодая официантка смотрит на Скриппса. Скриппс смотрит на немолодую официантку. Коммивояжер читает газету и периодически добавляет кетчупа на подрумяненный картофель соломкой. Другая официантка, Мэнди, стоит за стойкой в недавно накрахмаленном белом переднике. На окнах изморозь. Внутри тепло. Снаружи холодно. Птичка Скриппса, несколько помятая, сидит на стойке и чистит перышки.
– Значит, ты вернулась, – сказала официантка Мэнди. – Повар сказал, ты ушла в ночь.
Немолодая официантка посмотрела на Мэнди ясными глазами и спокойно сказала: