– А кто мне запретит? Ты? Залез? Маут? Кто? Я человек, пусть старый, но нелишённый ума. Эта война затеяна идиотами на верхах, а исполняется идиотами в низах, я не идиот. Я не хочу умирать. Я решил и я уйду! Хочешь, задержи меня. Можешь даже пристрелить, но я не передумаю. Я не соглашался воевать, меня заставили. Ты пришёл сам, вот и воюй.
Лагер не знал, что ответить ему. Перебирая в голове разные фразы и ругательства, он зло смотрел на Ревчу и искренне не понимал, почему старик покидает их. Как фавийский офицер, Хва не сомневался ни на секунду, что Ревча предатель и дезертир, тем более с опасными речами, но как простой лагун, ему казалось, что не честно будет арестовывать старика. Но грудь его нервно вздымалась, а глаза проедали в Ревче дыру.
– Я считал тебя другом, – выдавил из себя Хва.
– Я продолжаю считать тебя таковым. Ты прости меня, но я всё равно уйду.
Лагер взял в руки кружку горячего чая и сделал пару глотков, почувствовав приятное тепло, распространяющиеся от горла к желудку, он тихо, чтобы не услышали лишние уши, промолвил.
– Хочешь бежать, беги. Я доложу, что ты пропал без вести, но если поймают тебя, про меня молчи. Не то и мне несдобровать. Но всё же я ни как не пойму, на, что ты надеешься? Куда ты пойдёшь? Тебя поймают на первом же блокпосту, как дезертира привлекут к ответственности, могут и расстрелять. Зачем тебе это? Ты не солдат, ты повар, тебя никто не просит воевать.
– Хва, не в смерти дело, дело в моём личном выборе. Я против, не хочу я здесь погибнуть…
– Но почему же сразу погибнуть?
– Да потому, что муринцы вас всех перебьют. Вы не остановите их в своём бункере, а на помощь вам никто не придёт. Ты офицер, у тебя есть честь и прочая обуза, но у меня её нет. Я не обязан. Я прожил долгую жизнь не для того, что бы сгинуть в сырых, бетонных стенах. Нет.
– Ну как знаешь, Ревча. Беги. Я же останусь здесь, если же помру, так мужской смертью.
Ревча ухмыльнулся, пожал крепкую капитанскую руку, улыбнулся кривыми губами и закинув рюкзак на худую, старческую спину, пошёл прочь: от Лагера, бункера и войны. Хва проводил его взглядом, после чего присел за стул и распаковав картонную коробку с запасами, вынул из неё плитку шоколада. Было тихо и спокойно, Лагер сидел за столом, маленькими глотками попивая, как ему казалось очень вкусный чай, прикусывая шоколадными дольками. В воздухе висел кислый аромат сырого бетона, перемешанный с запахами трав и сладостей. Вскоре, атмосферу комнаты разбавил резкий табачный аромат, синий дым струился от сигареты к потолку, капитан глубоко затягивался и испускал изо рта серые, табачные кольца дыма. Где-то за бункером, среди грязи и снега, под ударами ледяного ветра, плёлся старик Ревча, близкий и такой непонятный для фавийца человек. Хва не желал ему зла, но презирал его трусость и убеждения, ведь нет для патриота ничего важнее защиты страны. Но зато теперь в его голове всё сходилось, гетерцы трусливый и никчёмный народ, не способный защитить сам себя, эта мысль утвердилась в нём окончательно. Более того, даже муринцев он уважал больше, чем тех, кого прибыл защищать. Ночь сменилась утром, солнце выбралось из заснеженных холмов, а капитан крепко уснул, сидя за столом, с дымящей сигаретой в руке.
Так и жил «комбун» со своими бойцами, в постоянном напряжении и ожидании. Прошло три дня с той ночи, как Ревча покинул капитана, дни выдались стабильно тяжёлыми. Почти каждый день по бункеру стреляли, с разной интенсивностью, но регулярно. Муринские лёгкие пушки лишь слегка тревожили обитателей бетонной крепости, держа их в боевой готовности, но Лагер строго настрого запретил открывать ответный огонь. Пару раз над лесом кружили гетерские самолёты, они беспощадно выжигали вековые деревья, зажигательными бомбами, но на второй день, стая муринских истребителей неожиданно налетели на вражеские самолёты, опрокинув большую их часть на землю. С тех пор над лесом господствовали лишь котивы.
