Весы Великого Змея полностью

– Похоже, до самого вечера не уляжется! – прокричал Ром, прикрывая ладонью глаза от пыли и прочего мусора, поднятого ветром с земли. Струи дождя хлестали из туч, точно тысячи таранов, крушащих крепостные ворота, вынуждая путников искать хоть какое-нибудь укрытие. Те, кто лучше других управлялся с внутренней силой, принялись творить над собой и соседями невидимые преграды, но чем дольше, чем сильней лупил по ним ливень, тем больше они истончались, а то и рассеивались вовсе.

– Держаться всем вместе!

В уверенности, что гроза заодно с Лилит и Церковью Трех, Ульдиссиан от души проклинал непогоду.

– Нельзя сидеть сложа руки! – воскликнула Серентия, изо всех сил вцепившись в его плечо. – Ты должен что-нибудь предпринять!

Эти слова пробудили в памяти нежеланные воспоминания. Когда-то почти то же самое предлагала Ульдиссиану Лилит в образе Лилии. В тот раз речь шла о грозовых тучах, собравшихся над Серамом и окрестными землями, и тучи были развеяны, но позже Ульдиссиан обнаружил, что грозу прекратил вовсе не он, а она, демонесса…

– Нет, – буркнул он, не желая заново пережить что-либо подобное. – Нет… мне это не по силам…

Одно из ближайших деревьев угрожающе затрещало. Листья, обломки ветвей брызнули во все стороны. Отчаянно закричала женщина, отброшенная в толпу товарищей порывом ветра. Заплакали дети. Несмотря на все, что им было даровано, несмотря на все, чему они научились, даже самые талантливые из эдиремов начали поддаваться усталости и испугу.

Ульдиссиан понимал: он должен сделать хоть что-нибудь – пускай лишь ради того, чтоб остальные вспомнили, на что способны. Хашир совсем близок, и его воинству следует быть готовым к схватке с еще более страшным врагом: да, хаширский храм много меньше, однако там об их приходе будут предупреждены.

Эх, если б не слабость воли, поколебленной утратой Мендельна… Борясь с собою, Ульдиссиан покачал головой, и тут Серентия, ни словом о том не предупредив, выпустила его руку. Сын Диомеда поспешил подхватить ее, но промахнулся. К немалому его изумлению, Серентия выступила на открытое место, навстречу всем опасностям бури. Промокшая до нитки, дочь Кира гордо расправила плечи и подняла копье, грозя им зловещим черным тучам.

– Прочь! – во весь голос вскричала Серентия, обратив лицо к темному небу. – Прочь!

Видя ее, тщетно старающуюся добиться того, что вполне могло оказаться по силам ему самому, Ульдиссиан едва не сгорел со стыда. Нет, Мендельну совсем не хотелось бы, чтоб брат так вел себя из-за него! Если у Ульдиссиана есть хоть какая-нибудь надежда покончить с буйством стихии, ему надлежит, по меньшей мере, попробовать…

Однако мысль эта тут же заглохла. Случилось невероятное. Подобно некоей воинственной богине, Серентия не просто бросала вызов силам природы, но требовала от них повиновения. Вот она взмахнула копьем, словно грозя метнуть оружие в самое сердце грозы…

И тут… и тут дождь ослаб, а затем кончился вовсе! Ветер утих, сделавшись не громче шепота, черные тучи посерели, поблекли, начали расходиться.

Все остальные, включая и Ульдиссиана, замерли, в благоговейном восторге дивясь вершащемуся на их глазах чуду. Вокруг Серентии засиял ослепительный золотистый ореол, однако сама она, словно не замечая вокруг ничего необычного, продолжала требовать от неба повиновения… и небо повиновалось.

Последние клочья туч растаяли в синеве. Густые джунгли накрыла мертвая тишина – умолкли даже мириады неотвязно преследовавших путников насекомых.

Бессильно опустив руки, Серентия ахнула, задрожала всем телом и выронила копье. Золотистый ореол, окружавший ее, тут же угас.

Медленно, невообразимо медленно оглянувшись, Серентия бросила взгляд на Ульдиссиана. Лицо ее мертвенно побледнело.

– Я… это ведь я… верно? – едва переводя дух, пролепетала она.

Сгорая от стыда, и в то же время охваченный пьянящим весельем, Ульдиссиан истово закивал. Да, это она, Серентия, сделала именно то, что без раздумий следовало сделать ему самому. И при том проявила могущество, доныне никому, кроме него, недоступное. Конечно, не стоило ей подвергать себя столь тяжкому испытанию… однако она доказала правоту Ульдиссиана делом, и это, наконец, вернуло Диомедова сына к жизни.

– Да… это сделала ты. Ты сделала то, на что способен каждый из нас, – гордо, так громко, чтоб слышали все вокруг, подтвердил он и повернулся лицом к эдиремам. – И я, постоянно об этом твердящий, от всего сердца прошу вас простить меня, не сделавшего ничего… ничего…

Однако Серентия первой из многих и многих принялась уверять, что корить себя ему не за что. Отчего все разом принялись защищать его, никто не заикнулся ни словом, но Ульдиссиан сразу сообразил: не иначе, как из-за Мендельна. Проникнувшись благодарностью за их поддержку и заботу, он мысленно поклялся никогда больше не поддаваться слабости – если не ради себя, то ради товарищей, ради идущих за ним.