Склонив голову, Арихан принялся слушать, чего желает от него Примас, и чем дальше он слушал, тем верней забывались, погружались в глубины разума все мысли о недавних чудачествах господина. В конце концов, Арихан живет для служения Примасу – только это одно и имеет значение.
Только это одно… да еще непреложный факт: никакие приметы безумия не помешают Примасу, сыну Мефисто, раздавить Арихана с той же легкостью, что и незадачливого паука.
Казалось, тьме, окружающей Мендельна со всех сторон, нет ни конца ни края. Пожалуй, если даже бежать и бежать во всю прыть до тех пор, пока держат ноги, ничто вокруг не изменится. Так и останется темно да пусто. С одной стороны, это пугало… но с другой – возбуждало странное, нездоровое любопытство.
Однако тревоги об Ульдиссиане оказалось сильнее и любопытства, и страхов, и чем дольше Мендельн оставался один, в темноте и безмолвии, тем сильнее ему не терпелось вернуться назад… если это, конечно, возможно. Как-никак, он, весьма вероятно, в плену.
«К чему это предательство, Ахилий? – подумал он. – К чему похищать меня, когда я всего-навсего собирался воссоединить тебя с остальными? Какая причина могла побудить тебя мне помешать?»
– Очень и очень веская, – откликнулся голос, столь часто звучавший в его голове. – То, что ты собирался сделать, повлекло бы за собой весьма неприятные последствия.
В темноте обозначился силуэт высокого мужчины с бледным, безупречной красы лицом, и мужчина этот отчего-то казался неотъемлемой частью тьмы. В плаще с капюшоном, ростом незнакомец превосходил Мендельна на целую голову, но это сын Диомеда заметил только сейчас.
– Какие еще последствия? Ну, какие? Говори толком! Что за последствия?
Вместо того чтоб ответить на сей вопрос, стоявший напротив отвернулся и поднял взгляд ввысь… однако Мендельн, взглянув туда же, ничего нового не увидел. Там, наверху, было так же темно, как и повсюду вокруг.
– Ну как? – заговорил незнакомец (хотя нет, отчего незнакомец – он же назвался Ратмой), обращаясь к бескрайней тьме. – Чувствуешь, что у нее на уме?
И бескрайняя тьма
Ратма нахмурил брови.
– А ожидать помощи от отца, скорее всего, не стоит… ибо он постарается стереть меня в пыль еще верней, чем она.
Всякий раз, как этот, второй, подавал голос, у Мендельна начинала дико болеть голова, словно разум Диомедова сына недостаточно крепок, чтобы вместить его целиком. Вот и сейчас, изо всех сил стиснув виски ладонями, он с великим трудом устоял на ногах.
Ратма помог Мендельну выпрямиться.
– Когда он впервые заговорил со мной, я думал, голова не выдержит – надвое треснет.
– А моя разве еще цела? – отозвался Мендельн и заморгал, вглядываясь во мрак. – Кто это говорит с нами? Где он? Я и его голос уже слышал! Эй, ты! – с внезапной злобой крикнул он темноте. – Покажись на глаза! Покажись, чтоб я знал
– Ты здесь вовсе не пленник, – негромко возразил Ратма, – и мы тебе отнюдь не враги.
– Но и не друзья, это уж точно! Иначе зачем разлучили меня с Ульдиссианом, когда место мое рядом с ним?
– Снова загадки? Кто ты таков, голос из мрака? Покажись, хватит прятаться!
Ратма с досадой прищелкнул языком.
– Продолжать объяснения бессмысленно, друг мой, пока он не увидит тебя, – сказал он в пустоту. – Только помни: он – всего-навсего смертный.
– Иного я и не утверждал.
Слушая их разговор, Мендельн чувствовал: эти двое явно знакомы друг с другом невероятно давно, а связь между ними столь же крепка, как и та, что соединяет их с Ульдиссианом…
