— Довольно болтать! Надо немедленно ехать!
Нотариус придерживался другого мнения:
— Успокойтесь. Это дело властей. Я тоже представитель власти. Не ваше это дело. Без вас разберутся.
— Как это так, не наше? Неужто нам терпеть, чтобы братья Чиорану творили самосуд, а мы так и будем сидеть сложа руки?
Нотариус обратился ко мне:
— Ваше мнение, товарищ?
Я задумался. Потом сказал:
— Не останавливайте их… Пусть едут.
Я понимал, что возбужденную толпу все равно не унять. Крестьяне, решившие схватить убийц Мардаре, не послушаются моих советов. Да и уместны ли тут были благоразумные советы? Ими сейчас управляли только чувства. И я решил: пусть едут. Пусть подчинятся этому порыву гнева.
Но вся эта история выбила меня из колеи. Я ощутил вдруг неуемную тоску. Особенно расстраивала меня вдова Мардаре. Я не мог больше слушать ее причитания. Не мог смотреть на сирот. (А я ведь не из тех, кто легко расстраивается. Однажды мне даже пришло в голову, что я похож на колодец, на поверхности которого появляются круги, только если в него бросить уж очень тяжелый камень.)
Я подумал, что мне пора покинуть Блажинь. В сущности, мое дальнейшее пребывание здесь бесполезно. То, что случилось, исправить уже нельзя… Стараясь не глядеть на труп Мардаре и особенно на вдову, я покинул двор примарии. Но не удержался и все-таки бросил последний взгляд на детей убитого. Их глаза по-прежнему с ужасом смотрели на отца. Но, пожалуй, еще больше было в их глазах удивления — они ведь никогда не видели отца таким неподвижным и молчаливым. Жизнь его оборвалась… А что такое жизнь и что такое смерть? Когда кончается одно и начинается другое? Раздался колокольный звон. Кто-то забрался на колокольню и ударил в колокола… Церковный колокол оплакивал товарища Мардаре, коммуниста Мардаре, убитого братьями Чиорану, боярами из Кырну…
Я отвязал свою лошадь и спросил крестьянина, который ездил со мной к болоту, не согласится ли он сопровождать меня в Темею. Увидев, что он колеблется, я сказал:
— Учти, я тебя не неволю. Хочешь — поедем. Не хочешь — я поеду один.
— Так разве я отказываюсь? Не пойму только, вы сами-то зачем лезете в волчью пасть? С богатеями из Темею шутки плохи…
Я взобрался на лошадь. Молодой крестьянин сделал то же самое. Мы выехали из Блажини молча и молчали почти всю дорогу. Перед моими глазами стоял убитый Мардаре. И мне казалось, что всем своим обликом он говорит: «Не надо туда ехать… Не надо вам ехать в Темею».
В Темею мы прибыли уже во второй половине дня. Село поразило меня. После того, что я видел в Блажини и других местах, зрелище, открывшееся моим глазам, показалось мне настоящим чудом: просторные дворы, солидные каменные сараи и другие постройки, почти за каждой оградой высокие копны сена. Но удивительнее всего были, конечно, дома: высокие, красивые, с резными окнами, с железными крышами. На каждом окне — занавески. Дети, которых я увидел на улице, тоже совсем не были похожи на крестьянских детей: упитанные, хорошо одетые. Женщины были высокие, сильные, статные. И одеты, как боярыни — в длинных шерстяных платьях, в красивых шалях. Мы встретили по дороге и мужчин, и я заметил, что они смотрят на нас с нескрываемым любопытством. Вероятно, они знали, кто мы такие. Нотариус из Блажини сообщил сюда по телефону о моем прибытии и попросил созвать народ для встречи с кандидатом.
Почти все мужчины тут носили высокие барашковые кушмы, как бояре в старые времена. Да и вся остальная одежда — расшитые жилеты и рубахи, высокие сапоги с серебряными кантами — свидетельствовала не только о достатке, но и о щегольстве. Мой спутник сказал:
— Плохи дела, товарищ. Очень плохи. Мы сами с тобой по собственной воле полезли в волчью пасть.
Он говорил словно бы шутя. Но в то же время ясно было, что он испугался. Я ответил:
— Поживем — увидим…
Мой спутник ухмыльнулся:
— Увидим, если поживем…
Тем временем мы подъехали к примарии. Здесь собралась целая толпа: человек триста.
Село Темею очень большое. В нем около шести тысяч жителей, и почти все зажиточные. Это я слышал еще в Телиу. Но, посмотрев на этих людей, я подумал: слово «зажиточные» тут, пожалуй, не подойдет: это богачи!
Они тоже смотрели на меня. Они разглядывали меня так пристально и так вызывающе, что я на миг даже устыдился своего костюма. Люди, собравшиеся здесь, были одеты, как бояре на старинных литографиях. Я подумал, что следовало бы одеться по-другому, собираясь сюда. А на мне было довольно потертое, видавшее виды кожаное пальто и простая шапка. Но эта мысль была мимолетна. Я тотчас же о ней забыл и потихоньку шепнул своему спутнику:
— Никуда не отлучайся. Будь начеку!
— Ясно! — ответил он. — В случае чего попробую прийти вам на помощь… Если только не испугаюсь…
— А если испугаешься?
— Попробую не испугаться!
