— Посмотрите на Брэиляну! Не может быть, чтобы он не был масоном. Обратите внимание на форму его головы — типичная голова франкмасона.
В разговор вмешивается журналист Бенкиу:
— Брэиляну франкмасон? Чепуха! Брэиляну еврей! Уверяю вас, он еврей, как и я. Вы говорите, голова? Правильно. У него типично еврейская голова. Если б он не был евреем, он никогда не был бы таким ярым антисемитом.
Карбунеску протестует:
— Как только вы видите какого-нибудь выдающегося человека, вы сразу же объявляете его евреем…
Бенкиу плюется:
— Брэиляну? Это ничтожество? Это, по-вашему, выдающийся человек?!
Спор продолжается в том же духе. Карбунеску и Бенкиу — старые друзья. Они когда-то работали в одной редакции и сообща занимались шантажом. Они на «ты», что, впрочем, не мешает им ругать друг друга самыми последними словами. Дело доходит чуть ли не до драки.
— Шантажист! — кричит Бенкиу.
— Сам ты шантажист! — отвечает Карбунеску.
Бенкиу замахивается палкой и пытается ударить Карбунеску по спине. Тот отворачивается и произносит:
— Твое счастье, что ты хромой. Я не дерусь с калеками.
Через полчаса они уже сидят рядышком на скамейке у восьмого барака и шепотом обсуждают какие-то свои делишки. Когда кто-нибудь проходит мимо, они смолкают.
Резкие голоса Гынжей отвлекли меня от воспоминаний.
Хотя Гынжи, вероятно, проголодались не меньше, чем все остальные участники собрания, они в буфет не пошли. Посовещавшись между собой, они обступили Ороша и о чем-то его просят. Я прислушался.
— Если вы отправите их в префектуру, — говорил один из Гынжей, — Бушулянга и Бэрбуца отпустят их на все четыре стороны…
Речь явно шла о братьях Чиорану.
Орош сказал:
— Ладно… Берите их. Вы за них отвечаете.
— С удовольствием! Сам черт не вырвет их из наших рук.
— Ни черт, ни ангел…
Гынжи подошли к арестованным, все еще сидевшим на полу, и приказали им встать. Один из Гынжей вынул свой носовой платок и вытер нос и лицо Чиорану, который страдал от насморка.
— Ты что, в няньки к нему нанялся, что ли? — ухмыльнулся другой Гынж.
— Нет. Просто я не привык глядеть на бояр, которые глотают сопли… Я привык видеть, как они проглатывают людей…
— Это они умеют… Вчера они проглотили товарища Мардаре.
— А позавчера нашего Ифтодия.
— Вставайте, господа! Просим вас, извольте встать на собственные ножки.
Не успели Гынжи увести арестованных, как в зале появился товарищ Лалу. Он был чем-то сильно озабочен.
— Что случилось? — спросил его Орош.
— Плохие новости, — ответил Лалу. — Только что позвонил из больницы доктор Дарвари и сообщил, что здоровье товарища Цигэнуша неожиданно ухудшилось. Резко ухудшилось.
Орош ничуть не удивился. Казалось, он именно этого и ожидал. Он обернулся ко мне и сказал:
— Поезжай в больницу! Скажи Цигэнушу, что я тоже приеду, как только освобожусь. Мне надо еще позвонить в Бухарест. Цигэнуш меня простит — он знает, что дела откладывать нельзя.
— Хорошо, я иду.
Я подходил к больнице, которую построил боярин Албу Доля, когда из ее ворот вышла шумная мужская компания, что-то громко и бессвязно обсуждавшая. Подойдя ближе, я понял, что люди эти просто-напросто пьяны. Впечатление было такое, будто они вышли не из больницы, а из кабака после веселой пирушки. До меня донеслись их веселые голоса:
— Мица — бабенка что надо!
— Ну что Мица… Вот Мими — это огонь!
— Лучше всех Софика!
Я посторонился и дал им пройти. Но при этом старался не пропустить ни слова из их странного разговора.
— А как ловко они законспирировались… В больнице… Вот это идея!
— Ни одному полицейскому и в голову не придет искать девочек в больнице.
— Да, это они ловко придумали. Только вот цены повысили почти вдвое!
— Так ведь им приходится делиться… Тут и Бушулянга, и Дарвари, и швейцар — все в доле…
Я не хотел привлекать к себе внимания и отвернулся, но гуляки меня заметили и, по-видимому, решили, что я пришел в больницу за тем, за чем приходили они. Весельчаки проводили меня криками:
— Эй, приятель, вызовите Мицу! Хотите развлечься — берите Мицу!
— Нет, Мими лучше!
— А по-моему, лучше всех Софика. Послушай, друг, эти двое ни черта не понимают в бабах. Ты послушай меня: Софика лучше всех. Бери Софику!
