Но Сармиза послушалась и вышла. Как только девушка закрыла за собой дверь, лицо Цигэнуша изменилось.
— Ну вот, — сказал он с облегчением. — Теперь, когда она ушла, я могу поговорить с тобой совершенно откровенно. У меня не осталось никаких надежд: все кончено… Это не шутка. Я протяну от силы дня два, самое большее — три… Может, я и в самом деле слишком поздно попал в больницу. А может, врач не сделал всего того, что полагается делать в таких случаях. Не знаю. И уже никогда не узнаю. Винить я никого не хочу. Даже судьбу, потому что никогда в нее не верил…
Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но я ничего не мог придумать. Голова у меня была пуста, как тыква. Я мог только сидеть и смотреть на больного. И молчать. Он тоже смотрел на меня. У него был странный, пристальный взгляд. Я вдруг подумал, что он смотрит на меня так, как будто это не он, а я умираю и ему хочется запомнить, как я выглядел в свой смертный час.
Он снова заговорил:
— А жаль все-таки… Хотелось бы еще пожить… Так много еще нужно сделать… Вот бы еще пожить, поработать, жениться, танцевать с Сармизой, иметь от нее детей… Бездетный человек похож на дерево, которое ни разу не зацвело. Верно ведь?
Я с удивлением посмотрел на него. Я не ожидал от него таких слов. Похоже, что он стал сентиментален… Одни перед смертью становятся излишне разговорчивыми, другие, наоборот, упорно молчат. Люди, которые всю жизнь были сдержанны и скупы на слова, могут вдруг раскрыть свою душу. Может, Цигэнуш как раз из этой породы?
Нет, Цигэнуш оставался самим собой. Он снова замолчал и прислушался к ветру, беснующемуся за окнами. Я тоже прислушался. Наше молчание продолжалось довольно долго. Потом снова заговорил Цигэнуш. Теперь он говорил шепотом, я еле разбирал слова:
— Очень жаль Сармизу, — сказал он. — Только одно утешает меня: она еще молода, это поможет ей забыть меня. Со временем все женщины забывают тех, кого они любили. Даже самые лучшие из них, и те забывают…
— Сармиза, быть может, и не забудет…
— Нет, забудет… Даже товарищи меня забудут, не только Сармиза.
— Товарищи тебя не забудут!
Я произнес эти слова не задумываясь и вдруг почувствовал, что краснею. Я покраснел от стыда, потому что ясно понимал: это обман. Я его обманываю. Он, впрочем, тоже отлично все понимал.
— Не надо меня утешать, — сказал он. — Меня это совсем не огорчает. Я знаю, что это неизбежно, у товарищей будет очень много работы, и не удивительно, что они меня забудут… Никто ведь не помнит имен всех солдат, убитых на войне… Мы тоже солдаты, с той лишь разницей, что наша война будет продолжаться дольше обычных войн. Значительно дольше. Нельзя изменить мир за несколько лет…
Он замолчал, и я вдруг отчетливо услышал тиканье моих карманных часов. Мне показалось, что оно совпадает с биением моего сердца… О, если б и сердце было простым механизмом… Если б оно только сокращалось и гнало кровь по венам… Если б оно не ныло, не терзалось, не испытывало горечи и боли!
— Откуда ты родом, Цигэнуш? Может, надо сообщить о твоей болезни семье?
— Моей семье? У меня нет семьи. Товарищу Орошу известна моя биография. Она в моем личном деле. Изложена мною самим без помарок и без всякого тумана…
Последние слова он произнес с гордостью. Он гордился тем, что в его жизни не было никакого «тумана», никаких неясных фактов, необъясненных событий. Жизнь его была прямой и чистой как стеклышко. (По крайней мере так думал он сам.) Он вдруг зашевелился и стал искать под подушкой платок. Лицо его резко побледнело. Мне казалось, что на нем уже лежит тень смерти.
— Какое-то странное жжение, — сказал он. — Жжет изнутри… И в то же время мне холодно. Как странно: и жжение и адский холод. Как будто я лежу в снегу…
— Дать тебе еще одно одеяло?
— Не поможет. Я уж пробовал. Да… о чем мы говорили? О семье… У меня нет семьи…
— Все же у тебя, наверно, есть дальние родственники. Ты их знаешь?
— Нет. И родственников своих я не знаю. Иногда мне кажется, что я кое-что припоминаю. Мои самые ранние воспоминания: как сквозь сон вижу себя на руках у молодой женщины с голубыми глазами и очень светлыми волосами. Мне кажется, что она смеется и показывает меня какому-то темнолицему мужчине с черными усиками… Только и всего, только одно мгновение! Настоящие мои воспоминания относятся уже к другому времени. Они не слишком веселые. Детство мое протекало в цыганском таборе. Это я помню хорошо. Я жил с цыганами и все же как будто не был цыганом. В таборе у меня не было ни отца, ни матери. Я был ребенком всего табора. И все меня лупили. Меня лупили сильнее, чем других детей. Приходилось терпеть. Там, в таборе, я получил первые уроки терпения…
— Цыгане часто бьют своих детей. Впрочем, и крестьяне тоже. Есть даже поговорки, смысл которых в том, что иначе нельзя.
Цигэнуш усмехнулся и продолжал:
