— При чем тут сны? Я говорил о мечте, которую человек видит наяву, а не во сне. Мечта — это то, к чему человек стремится, то, чего он добивается, то, на что надеется, понял?
— Да, теперь понял.
— Так вот, какая у тебя мечта?
— Уйти из села и повидать свет…
Я хотел продолжать, но Абрам Калеб перебил меня:
— Все ясно. А вот у меня другая мечта: покрыть железом высокую колокольню. Такую высокую, чтобы с ее верхушки видна была половина Земли. Всю жизнь я мечтал о такой колокольне…
— А почему вы не исполнили свою мечту?
— Потому что Абрама Калеба знают только крестьяне. Только крестьяне доверяют ему крыши своих церквей. А крестьянские церкви не очень-то высоки. Понял?
— Разве в городе бывают такие высокие колокольни? Я думаю, на свете не найдется ни одной колокольни, с которой можно было бы увидеть половину всей Земли. Земля велика, господин Калеб. Очень велика.
— Ты прав, Лохматый. Но я не могу отказаться от своей мечты. Я не могу без нее жить. Эта мечта умрет только вместе со мной…
Он подогнал два куска железа и закрепил шов заклепками: тук-тук… Тук-тук! Удары молотка звучали ритмично, неторопливо. Их слышало все село. Мастер разговаривал со мной и не переставал при этом делать свое дело: тук-тук… тук-тук… С утра до вечера. С раннего утра до позднего вечера. Он уставал. Стояло жаркое лето, жесть накалялась и жгла пальцы. Кровельщик тяжело дышал, но не прерывал работы, даже когда курил.
— А приходилось вам покрывать железом крыши городских церквей, господин Калеб?
— Случалось… Но только это были маленькие церквушки на окраине. На окраинах живут, в сущности, не горожане, а те же крестьяне. Или люди, оставшиеся наполовину крестьянами.
— А вы не боитесь, что когда-нибудь поскользнетесь и сорветесь с крыши?
— Я занимаюсь этим делом с двенадцати лет и ни разу не упал. Ни разу даже не поскользнулся. Почему же это я должен сорваться именно теперь? Если бог отпустил мне здоровья и сил на столько лет, почему он вдруг покинет меня, когда мне уже не так много осталось?
Все лето Абрам Калеб перекрывал крышу и колокольню нашей церкви. Все лето стучал своим молотком мастер-кровельщик, о котором все говорили, что он человек редкой доброты. И все лето ему помогал губастый Сулейман. Сельские девчата, из тех, кто побойчее, иногда останавливали турка вечером на улице и спрашивали:
— Сулейман… Каковы турчанки, Сулейман? Они красивые?
— Они белые и толстые, — отвечал Сулейман. — Все турчанки белые, толстые и красивые.
— Красивее нас?
— Нет. Вы лучше.
— А ты не хочешь креститься, Сулейман? Тогда останешься с нами.
— Меня дома ждет девушка.
— Черная?
— Нет, нет… Зачем черная? Она белая… Белая, как булка…
Все лето мы ходили с Розой на прогулки в лес или в рощу и учили ее, как различать деревья, травы, цветы и звезды. Иногда с нами шла и Филимона. Но Филимона не любила Розу.
Закончив работу и водрузив на макушке церковной колокольни новый крест, Абрам Калеб предъявил крестьянам счет. Получив причитающиеся ему деньги, он попросил дать ему две повозки, чтобы перевезти семью в город, в Турну, где собирался зимовать. И вот я торчал на улице и смотрел, как Абрам Калеб с семейством готовился к отъезду. Лето прошло, и вместе с ним прошли и все летние чудеса и грезы.
Господи, все проходит! Все, все!
Уже приближалась осень с холодными ветрами, хмурым небом и бесконечными дождями. Я ждал на улице отъезда семьи кровельщика и вдруг почувствовал смертельный холод. Ветер жалил меня холодными иглами не только в лицо. Казалось, он пронизывает меня насквозь и жалит в самое сердце. Я знал, что в груди спрятано сердце, что оно бьется днем и ночью, я даже слышал иногда его стук. Но теперь я впервые почувствовал пронзительный холод там, внутри. Как будто кто-то зажал мое сердце в железные тиски. Я подумал, что сердце похоже на птицу, которая хочет взлететь и не может…
— Ты еще когда-нибудь приедешь в Омиду, Роза?
— Не знаю. Скорее всего, не приеду. Никогда…
— Счастливого пути, Роза.
— Счастливо оставаться.
Снова боль в сердце. Да что же это с ним творится? Что такое сердце? Губы у меня пересохли. Во рту появилась странная горечь. Ко всему я почувствовал еще и сильную жажду. Казалось, если даже я выпью всю воду из колодца, мне все равно не утолить этой жажды… Иногда жажду можно утолить. Иногда это невозможно. О, какое это тягостное чувство — жажда, которую нельзя утолить…
Вечером у колодца я встретил Филимону. Она пришла набрать в кувшин воды. Колодец перед нашим домом славился своей чистой водой.
— Тебе жаль, что уехала Роза?
— Да, — ответил я печально. — Очень жаль.
Филимона усмехнулась. Эта усмешка мне не понравилась.
— А вот я рада, что она уехала. И рада, что она никогда не вернется…
Она наполнила кувшин и ушла. Я свистнул свою собаку. В то время у меня была собака по кличке Урсус. Я позвал Урсуса и натравил его на Филимону. Собака послушалась моего приказа и побежала за девушкой. Но, догнав ее, стала лизать ей ноги.
