Она была права. Она и не должна была мне верить. Но я не мог быть откровенным до конца. Я не мог рассказать ей всю правду о моей тайной жизни, которая, если говорить честно, и была моей настоящей жизнью. Я не мог рассказать ей о девушках, которых любил, о юношах, с которыми дружил, о книгах, страницы которых листал и перелистывал, пока буквы и строчки не начинали сливаться перед утомленными глазами.
Думаю, что никто не станет спорить, если я скажу, что у каждого человека с раннего детства и до глубокой старости есть своя тайная жизнь, помимо той, которую все видят и о которой все знают.
Мы долго шли рядом… Поля оголились, грачи уже собирались в отлет. Теплый ветерок принес откуда-то издали, с железнодорожной станции, тонкий звук паровозного гудка. Тихо и долго гасли последние солнечные лучи на западе, медленно густела вечерняя тьма, а когда мы подошли к селу, то увидели издали первые вечерние огоньки. Роза вдруг потянулась ко мне, схватила мою голову обеими руками и крепко поцеловала меня в губы. И мы вдруг оба испугались. Я так и не понял, почему мы испугались. Помню только, что мы побежали к селу и остановились лишь на первой улице. Мы остановились, чтобы перевести дух, и Роза сказала:
— Вот как надо целоваться. Теперь ты знаешь?
— Нет, — ответил я, слыша, как стучит мое сердце. — Не знаю. И никогда не буду знать.
— Дурачок! Ты хочешь, чтобы я начала урок сначала? Ты должен уметь целоваться по-настоящему. Разве можно жить и не целоваться? А уж целоваться, так по-настоящему.
У ворот ее дома я сказал:
— Лучше бы ты меня убила. Что со мной будет, если ты снова уедешь?
— Я уеду еще не скоро… Война протянется долго, очень долго.
— Если война продлится долго, настанет и мой черед идти воевать.
— Там видно будет. Может, ты и не пойдешь…
Вероятно, она хотела сказать, что меня в солдаты не возьмут. Виданное ли это дело, чтобы в солдаты брали хромых? Но она не досказала свою мысль до конца. Перед тем как расстаться, я обнял ее и поцеловал.
После этого вечера между мною и Розой как будто выросла высокая черная стена.
А через несколько дней немцы прорвали фронт в Карпатах. Вскоре рухнул и Дунайский фронт. Со всех сторон в Румынию хлынули вражеские армии. Сначала немцы и австрийцы, а потом и болгары.
— Сколько времени понадобится немцам, чтобы добраться до нашей речки Калмацуи?
— Две-три недели. Может, даже месяц. Сейчас идут бои на реках Жиу и Олт. Страшные бои. Люди гибнут.
Но прогнозы эти не оправдались. Немцам понадобилась всего неделя, чтобы добраться до нашего села.
— Немцы! Немцы! Немцы!
Мы кричали «немцы» так, как будто они были людоедами. Но немцы не ели человечины. Они ели цыплят и гусей, уток и поросят. Они быстро съели все наши припасы, все, что годилось в пищу.
— Ничего, когда-нибудь они уйдут. Как пришли, так и уйдут!
— А если они победят? Тогда они уже никогда не уйдут. Тогда они останутся здесь хозяйничать на веки вечные.
— Им не победить. Против них ополчились почти все народы. Они уйдут. Уберутся восвояси, как побитая собака…
Немцы появились и у нас, в Омиде. Прежде всего они нажрались и отоспались. Потом снова нажрались и отправились дальше. Впрочем, на железнодорожной станции осталось несколько немецких солдат, которые должны были следить за движением военных поездов. А в доме тети Ленки обосновалась немецкая комендатура.
Человек ко всему привыкает. Привыкли мы и к немцам. И они к нам привыкли.
— Объявляется военная реквизиция!
— Нам нужны лошади!
— Нужны волы и коровы!
— Нужен хлеб!
— Нужна кукуруза!
— Нужны свиньи!
— И птица!
— И яйца!
— А наша шкура вам не нужна, господин Бюргер?
— Пока нет. Но если понадобится, можете быть спокойны, мы спустим с вас и шкуру. Думаете, пожалеем? На войне как на войне. Тут не до жалости…
Немцы перевернули вверх дном все село и ограбили его жителей. Все села в долине болтливой речки Калмацуи были обобраны до нитки.
— У нас уже ничего не осталось, господин Сапока. Даже воды в колодцах не осталось.
Сапока, родившийся и выросший в Буковине, продолжал свое:
— Вытаскивайте все, что припрятали, мерзавцы! А то я вас всех перестреляю. Перестреляю как собак! Спущу с вас шкуру!
Может, Сапока был и неплохим человеком. Но была война, и он, Сапока, олицетворял собою оккупационную армию.
— Мы ничего не спрятали, господин Сапока.
— Я вам не верю. Вот приду к вам с обыском, тогда узнаете.
— Пожалуйста…
И немцы обыскивали дом. Потом они обыскивали двор, лазили в погреб и на чердак. Не было такого места, куда немцы не сунули бы свой нос. Иногда они находили то, что искали. Но чаще оставались ни с чем.
